Сборник основан на материалах международной конференции «Theatrum Libri: The Press, Reading and Dissemination in Early Modern Europe» (1–3 декабря 2021 г., Литва), собравшей исследователей из Европы, Азии и США, чтобы поделиться своими мыслями и открытиями в области истории книги, компьютерной истории и применения цифровых методов.

Этот рецензируемый сборник представляет пятнадцать статей исследователей из университетов и библиотек Литвы, Польши, Великобритании, Франции, Италии, Португалии и Испании. Статьи посвящены печатной книге как архивному явлению с точки зрения содержания (накопление знаний) и формы (накопление книг), исследуя динамику создания книги, структуру и само книгопечатание в контексте социокультурных процессов, акцентируя роли автора, издателя, распространителя, читателя и коллекционера книг. Книга доступна и для широкой аудитории, так как она включает культурные, исторические и лингвистические исследования, связанные с книжной культурой в XV-XIX веках.

Издание финансировалось Министерством культуры Литовской Республики.

Коллекция размещена в открытом доступе в разделе «Исследовательские публикации» на веб-сайте Национальной библиотеки Литвы (DOI: https://doi.org/10.51740/DPT.1 )

Бумажный вариант книги можно приобрести в отделе информации и регистрации Литовской национальной библиотеки (пр. Гедимина, 51, Вильнюс, 2-й этаж) или по электронной почте: mailto:pardavimai@lnb.lt

The post Новое исследование о книгопечатании, чтении и распространении книжной культуры в Европе раннего нового времени appeared first on Skaryna.

“На конци остерегаеть всехъ, иже имеваемъ брань со духы лукавыми, поведая брони духовныя, и миже збожиею помощию, возможемъ победити козни их”.

The post Лаборатория скориноведения: солидарность с народом Украины appeared first on Skaryna.

Краткая версия статьи опубликована: Шутова О.М «Res Moscovitana» и печать: об источниках польских, английских и французских о возможном путешествии Франциска Скорины. // Современные проблемы книжной культуры: основные тенденции и перспективы развития: материалы XIV Белорусско-Российского научного семинара-конференции «Современные проблемы книжной культуры: Основные тенденции и перспективы развития: Памяти члена-корреспондента РАН В.И. Васильева» (Москва, 24-25 ноября 2021 г.). Сост.: Л.А. Авгуль, Н.В. Вдовина. Минск: Центральная научная библиотека Н АН Беларуси; Москва: ФГБУ науки Научный и издательский центр «Наука» РАН, 2021. С. 523-533.

В этой статье мы хотели бы привлечь внимание к документам, которые практически выпали[1] из поля зрения современных исследователей биографии Франциска Скорины в силу того, что они были созданы после смерти издателя[2]. Между тем эти источники могут иметь серьезный потенциал, чтобы пролить свет на его деятельность ещё при жизни.

В качестве нашего первого примера возьмем свидетельство французского космографа Андре Тэве (André Thevet, 1516 – 1590) из сочинения «Les vrais povrtraits et vies des hommes illustres», которое было создано в 1584 г. и, казалось бы, является нерелевантным по отношению к Ф. Скорине, т. к. повествует о событии, происшедшем, по мнению Тэве, в 1560 г.[3]

Иллюстрация 1. Первые страницы Главы 56, посвящённой Василию III. Thevet André. Des vrais povrtraits et vies des hommes illustres grecz, latins et payens en 8 vol. Vol. 2. Paris : I. Kervert et G. Chaudière, 1584. F. 389, 389r. Bibliothèque nationale de France.

     

Приведем интересующий нас отрывок полностью.

Par ce qu’en ma Coſmographie i’eſtime auoir aſſés plantureuſement deſcrit ce qui appartient à la ſource, mœurs & gouuernement des Moſcouites, ie paſſeray par deſſus le diſcours qu’on pourroit requerir de moy ſur ce ſujet : ſeulement ſ’il y a quelque choſe digne de remarquer, me contenteray ie d’en toucher icy autant que me le pourra permettre la ſuyte de ceſte hiſtoire, ſans m’arreſter ſoit aux anciennetés du gouuernement de ce pays, ſoit au progrés & diuers ſuccés des affaires de l’eſtat Moſcouite: non que ie vueille oublier ce, qui eſt à obſeruer touchant quelques ſingularités, que i’auoye coulées en ma Coſmographie, qui pourront ſeruir à l’illuſtration de ceſte hiſtoire. Entre autres i’ay apprins en l’année mil cinq cens ſoixante ſeize, d’vn Sieur Anglois, qui auoit demouré Ambaſſadeur ſept ans entiers au pays de Moſcouie, que les habitants naturels de ces contrées là ſont les hommes les plus cruels enuers leurs ennemis, dõt on puiſſe faire eſtat. Ce n’eſt pas qu’ils ſ’acharnent ſur leurs captifs, pour les deuorer, mais ils les font paſſer ſouz la rigueur de la Loy Machiauelique, qui porte que iamais ne mord l’ennemy mort. Quant aux femmes, filles & ieunes enfans ils les vendent & eſchangent à certains marchans Turcs ou Tartares, & en font, quoy qu’ils ſoyent Chreſtiens vn traffic fort commun entre eux. Quant à l’Imprimerie, ils n’en ont eu l’vſage, que depuis l’an mil cinq cens ſoixante, qu’elle leur fut defcouuerte par vn Marchand Ruſſien, qui fit emploiƈte des Charaƈteres, dont ils ont par apres mis en lumiere de fort beaux liures. Toutes-fois, comme ils ſont ſcrupuleux & font des difficultés, où n’y a aucune apparence, à l’exemple de leurs ſeƈtateurs Grecs aucuns d’entre eux par ſubtiles rufes & perſonnes interpoſées trouuerent moyen de faire bruſler leurs charaƈteres, de peur qu’ils auoient que l’Impreſſion n’apportaſt quelque changement ou brouillis en leur opinion & religion, & ſi pour cela n’en fut faite aucune recerche ou pourſuyte par le Prince ou ſes ſujets. Faut bien qu’ils honorent & reuerent grandement leur religion, d’auoir tout en vn coup laiſſé perdre vn ſi précieux & excellent ioyau, ſeulement pour la conception dont ils ſ’embeguinerent, que ceſte clarté pourroit deſcouurir quelque choſe qui auec le temps terniroit & eſblouiroit le luſlre de ceſte religion Monachale Baſilienne: Car des quatre Mendians & autres, qui ont cours parmy la Chreſtienité Latine n’en y a aucune nouuelle entre les Moſcouites, non plus que parmy leſ Grecs, Armeniens, Neſtoriens, Abyſſins, Georgiens, Iacobids, Mingrelyens, Syriens & autres Chreſtiens Leuantins. Quant à l’Oraſion Dominicale en leur idiome, elle n’eſt aucunement differente d’auec celle qui eſt approuuée par tous les Chreſliens Latins [4].

Перевод:

Поскольку я считаю, что в своей Космографии я достаточно обширно описал всё то, что касается истоков, нравов и управления у Московитов, я пропущу то, что можно было бы ещё сказать по поводу: только, если существует нечто действительно достойное, чтобы его отметить, я ограничусь тем, что коснусь его в данной работе, насколько мне позволит продолжение этой истории, не останавливаясь уже ни на прошлом управлении Московии, ни на прогрессе и различных успешных делах этого государства; при этом я не хочу забыть о некоторых особенностях, которые, признаюсь, упустил в своей Космографии и которые могут служить иллюстрацией к этому сюжету.

Между прочим, я узнал в 1576 году, от одного Английского Сэра, который жил в качестве Посла целых 7 лет в Московии, о том, что жители натуральные этой страны, о которых мы рассказываем, являются людьми самыми жестокими к своим врагам, насколько это только можно себе представить. Это не означает, что они набрасываются на своих пленных, чтобы их пожирать, но они их подчиняют строгости макиавелливского закона о том, что мёртвый враг никогда не кусает. Что же касается женщин, девушек и маленьких детей, то они их продают и обменивают некоторым турецким или татарским торговцам, создавая таким образом, несмотря на то, что являются христианами, достаточно обычный торговый трафик.

Что же касается Книгопечатания, то они его не имели аж до 1560 года, когда его для них открыл некий Русский (Рутенский. – О. Ш.) купец, который сделал Шрифты, при помощи которых потом они выпустили в свет весьма красивые книги. Тем не менее, поскольку они щепетильны (скрупулёзны. – О. Ш.) и создают трудности там, где их вовсе нет, по примеру своих сектантов Греков, некоторые среди них посредством тонких хитростей и связей нашли способ сжечь эти шрифты, боясь, что Книгопечатание принесёт какие-нибудь перемены и смешение в их взгляды и религию, и именно поэтому не было проведено никакого следствия и наказания со стороны Князя или его подчинённых. Надо же, как сильно они почитают и благоговеют над своей религией, чтобы в один момент потерять такое драгоценное и прекрасное сокровище, всего лишь из-за концепции, к которой они тяготеют, что такой свет (книгопечатание. – О. Ш.) может открыть что-то, что со временем даст поблекнуть или затмит блеск этой монашеской религии базилианцев (Тэве имеет в виду религию монахов в широком смысле византийского обряда. – О. Ш.). Ведь «четыре нищих» (распространённая в это время в Европе притча-сказка о четырёх нищих, вознаграждённых четырьмя дарами – грецкими орехами / фундуком, фигами, миндалем и изюмом, символизирующая четыре монашеских ордена – августинцев, францисканцев, кармелитов и доминиканцев. – О. Ш.), которые распространены среди латинского христианства, не имеют никакого распространения среди Московитов, а также среди Греков, Армян, Несторианцев, Абиссинов, Грузин, Якобидов, Мингрелийцев, Сирийцев и других Левантийских Христиан. Что же касается Молитвы Господней ( «Отче наш». – О. Ш.) на их языке, то она совершенно не отличается от той, которая принята всеми Латинскими Христианами.

Мы уже показывали[5], что если рассмотреть это свидетельство в его целостности, то выясняются следующие факты: информатором А. Тэве был английский дипломат сэр Томас Рэндольф (Thomas Randolph (1523–1590), единственный из английских послов отвечающий критериям поисков, извлеченных из текста Тэве. При этом Андре Тэве ошибается с датами: указывая на 1576 год как год знакомства с «Английским Сэром», т. е. Т. Рэндольфом в Париже (а Рэндольф действительно выполнял специальную миссию посольства во Франции в 1573 и 1576 гг.), Тэве говорит, что тот был в течение 7 лет  послом в Москве, в то время как на самом деле это посольство состоялось в 1568–1569 гг. – 7 лет назад (от 1576 г.).

Практически идентичный рассказ мы встречаем во втором, ещё более позднем источнике – трактате Джайлса Флетчера (Giles Fletcher, the Elder, 1548 – 1611) «О государстве Русском» («Of the Rvsse Common Wealth. Or, Maner of gouernement of the Ruſſe emperour, (commonly called the Emperour of Moskouia) with the manners, and faſhions of the people of that countrey». London: T. D. for Thomas Charde, 1591).

Иллюстрация 2. Титульный лист «О государстве Русском» Дж. Флетчера («Of the Rvsse Common Wealth. Or, Maner of gouernement of the Ruſſe emperour, (commonly called the Emperour of Moskouia) with the manners, and faſhions of the people of that countrey». London: T. D. for Thomas Charde, 1591). Yale University Library, Beinecke Rare Book and Manuscript Library

О факте сжигания печатни Флетчер, очевидно, узнал не «на месте», в Москве (непосредственные контакты английского посольства с «внешним миром» не приветствовались, да и сам факт был нелицеприятным), но эту информацию ему передал ранее Рэндольф, который близко его знал, некоторое время был его непосредственным начальником и даже рекомендовал его для дипломатической миссии в Москву (1588–1589 гг)[6]. Такая передача информации была не случайной – будущие участники экспедиций тщательно готовились еще в Англии[7], а сам факт сжигания книг был экстраординарным и поэтому заслуживающим интереса.

Каким же образом это свидетельство попало в дискурсивное пространство англичан, готовившихся к путешествию в Московию?

Ответ на этот вопрос мы находим в нашем третьем источнике, также известном в скориноведении. Именно им заканчивается современная Хрестоматия, приводящая документы, непосредственно связанные со Скориной: Инструкция от 21 февраля 1553 г. польского короля Сигизмунда II Августа своему послу Войцеху Крыскому, отправленного к Святому престолу.

На самом деле история начинается в конце ноября – начале декабря 1552 г. с рекомендательного письма Сигизмунда Августа, выданного Войцеху Крыскому для его дипломатической миссии в Рим вместе с инструкцией, датированной ещё июнем 1552 г. (как мы увидим далее, подвергшейся позднее многократным модификациям)[8].

Войцеху Крыскому (Wojciech / Albertus / Kryski / Crisski / Krisski) было всего 22 года, когда король выбрал его, провёвшего свою юность в Италии и получившего блестящее образование в Болонье и Падуе[9] для этой миссии, которая по мере развития событий, оказывалась все более важной и деликатной. Первоначально речь шла о «de religione» и «de annatis» (налоги в Camera Apostolica), но к началу 1553 г. миссия Крыского приобрела новое измерение и масштаб.

Случилось это по причине известных претензий Ивана IV на все русские земли и на королевский титул и сопутствующими интригами, поддержанных Карлом V Габсбургом перед папским престолом в обмен на обещанный московским царем союз против турок и даже обращение в католичество. Эти политические манипуляции до некоторого времени держались в тайне от польской дипломатии, хотя уже в начале 1550 г. Карл V начал ходатайствовать о признании королевского титула Ивана Грозного Папой Римским. Тем не менее, Юлий III решил дал знать об этой ситуации польскому королю, и 17 ноября 1552 г. кардинал вицепротектор польский Бернардино Маффеи (Bernardin Maffei, 1514 – 1553) отправил соответствующее письмо Сигизмунду Августу через польского агента в Риме Адама Конарского (Adam Konarski, 1526 – 1574). Это письмо король получил лишь 14 января 1553 г., когда В. Крыски был уже в пути с миссией «de religione» и «de annatis». Королевский ответ, вдохновленный Николаем Радзивиллом Чёрным (Mikołaj Krzysztof Radziwiłł Czarny, 1515 – 1565), предполагал выдвинуть московскому властителю такие «kondycyje», которые он «sam abo nie przyzwolel, abo jego przyzwolenie w jego ziemi aut magnam seditionem, aut ab eo defectionem przynieść moglo»[10]. Сначала планировалось послать с этими «кондициями» самого Николая Радзивилла Черного, но затем было принято решение всё оформить через уже отправившегося в Рим В. Крыского.

Таким образом, 18 февраля 1553 г., специальный королевский посланник последовал за Крыским с уже новой инструкцией для него, в которой король приказывал деликатно уладить религиозные дела и вопрос об аннатах и поблагодарить Папу и кардинала Маффеи за то, что проинформировали его. Кроме того, В. Крыскому следовало довести до Папы мысль о том, что на самом деле Иван IV не имеет никаких интенций в отношении католической религии, а только преследует политическую выгоду, пытаясь втянуть Рим в орбиту своей антипольской политики[11].

Иллюстрация 3. Заглавная страница Инструкции Сигизмунда II Августа Войцеху Крыскому от 18/02/1553 (Instructio legati ad cuius præscriptum | generosus Albertus Krisski Orator | Regius ad Julium III Pontificem | Maximum in re Moscovitana oratio | nem habuit. AGAD, 15. F. 106v).

Вторая часть этой Инструкции (Altera pars Instructionis ad Ro– | manum Pontificem) была еще более радикальной и предлагала, что если, несмотря ни на что, Папа примет решение короновать Ивана IV, то условием для этого должна быть полная латинизация, введение в его землях institutis et doctrinae Римской церкви, т. е. католических обрядов и церковной иерархии. Но и в этих суровых условиях Крыский должен был убедить Рим, что официальным титулом Ивана не должен быть «Russiae rex, sed Moschviae, maiorum enim nostrorum Russiam semper fuisse»[12]. Примечательно, что в приложенном к Инструкции письме Сигизмунд Август просил Крыского действовать не только официально, но и приватно, и приложить все усилия, чтобы Святой престол не давал Ивану никаких обещаний.

Иллюстрация 4. Заглавная страница второй части Инструкции Сигизмунда II Августа Войцеху Крыскому от 18/02/1553 (Altera pars Instructionis ad Ro– | manum Pontificem. AGAD, Libri legationum, 15, f. 115v)

И все же в итоге король решил не предлагать никаких «кондиций» для коронации Ивана Грозного, поскольку понимал, что есть опасность того, что тот примет их без какого-либо реального намерения выполнять. В результате появляется тот самый, исторически важный для нас документ – Instruƈtio legati ad cuius præscriptum Gene– | rosus Albertus Kriski Orator Regius, ad |  Julium iii Pontificem Maximim in re Mosco– | uitana Orationem habuit от 21/02/1553[13], – с которым Сигизмунд Август высылает очередного гонца с новыми установками, в которых король приказывает, чтобы В. Крыски не ждал инструкций, о чём говорилось в предыдущем письме, а вместо этого выступил с протестом publice et sollemnitor, в соответствии с формулировкой (Protestatio in re Moscovitica), которую вёз гонец[14]. Помимо этой весьма суровой формулировки, где говорилось, что коронация Ивана была бы оскорблением для Польши и угрозой для религиозного послушания Риму поляков, в самой Инструкции в качестве одного из аргументов против химерной идеи союза с московским владыкой и появляется история о сжигании книг lingua Russica imprimi в Москве, привезенных туда ещё во время правления отца Сигизмунда II Авгуса – Сигизмунда I – его подданным.

Иллюстрация 5. Заглавная страница Инструкции Сигизмунда II Августа В. Крыскому от 21/02/1553 (Instruƈtio legati ad cuius præscriptum Gene– | rosus Albertus Kriski Orator Regius, ad |  Julium iii Pontificem Maximim in re Mosco– | uitana Orationem habuit. AGAD, Libri legationum, 14, f. 234v).

Этот документ Крыски получил в Риме в первой половине марта 1553 г.[15] и, по всей видимости, весьма успешно выполнил поручения своего короля. Он покинул Рим 8 мая 1553 г.[16], и уже 12 января 1554 г. за успех своей миссии получил Добрыньское староство.

Перед Войцехом Крыским, которого сам король характеризует как «excultus primum ingenio, et moribus, liberibus artibus apud nationes exteras»[17], открываются широкие перспективы для дипломатического поприща – и в скором времени, 1 марта 1555 г., Сигизмунд Август пишет, что отправляет своего секретаря ко двору Марии Тюдор, недавно взошедшей на английский престол. Одновременно польский король дает Крыскому инструкции[18], в соответствии с которыми тот должен был наладить хорошие отношения с королевой Англии и ее новоиспеченным супругом Филиппом (брак состоялся 25/07/1554), тогда ещё королем Неаполя, сыном Карла V Габсбурга. Король инструктировал посла, чтобы тот вёл себя так, как будто не знает формулировки завещания Эдварда VI, и обстоятельств, из-за которых оно было составлено (противоборство протестантов и католиков), и демонстрировал отношение к Марии Тюдор как естественной наследнице английской короны, равно как и к Филиппу, королю Англии jure uxoris (в скором будущем Филиппу II Испанскому)[19].

При этом официальные поздравления со свадьбой, заверения в братской любви, выражение радости по поводу объединения «magna parti Europæ» и слияния с «domum Austriaram»[20] были далеко не единственными задачами миссии Крыского. В обострившейся политической обстановке Сигизмунд Август желал заручиться с Англией союзническими отношениями, главным образом, против Турции[21] и Московии[22].

Иллюстрация 6. Инструкция Сигизмунда Августа В. Крыскому от 13/03/1555 (Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Kriski, | Præfectus Dobrzinensis et Se-| cretarius noster, cum Serenissimo | domino Anglia Rega, nostro | nomine acturus sit, AGAD, Libri legationum, 15. F. 358, F. 359r.

    

Король сетовал на переговоры Ливонского ордена с Москвой, по условиям которых вновь открывался свободный путь стратегическим товарам и мастерам из Европы в Россию. Как гласил Договор новгородских наместников с ливонским магистром: «А служилых людей и всяких мастеров всяких земель, отколе хто ни поедет, пропущати в благовернаго царя рускаго державу без всякого задержанья»[23]. Проблемы, связанные с судоходством и транспортировкой в Московию зарубежных товаров, беспокоили Сигизмунда Августа не случайно. Напомним, первая экспедиция, предпринятая сэром Хью Уиллоуби (Hugh Willoughby, 1544 –1554) и Ричардом Чэнслором (Richard Chancellor, ок. 1521 – 1556) в поисках северо-восточного пути в Индию и Китай, в 1553 г. открыла возможность для создания Московской компании (Muscovy Company) в Лондоне. Роль Крыского состояла в том, чтобы донести до Марии Тюдор и Филиппа негативный эффект от этой торговли для Польши. В скобках заметим, что торговля Англии с Москвой оставалась на повестке дня ещё довольно долгое время. Так, Сигизмунд II Август в своём письме от 6/12/1559[24] уже королеве Елизавете I по поводу своей обеспокоенности поставками в Россию товаров, но также и оружия, до этого не известных, и мастеров, и искусств («wares but also weapons heeretofore unknowen to him, and artificers & arts be brought unto him»)^[25] и называет эти поставки «опасностью не только для наших обеих сторон, но также открытым уничтожением всех христиан и свободных народов» («danger not onely to our parts, but also to the open destruction of all Christians and liberall nations»)^[26]. При этом Сигизмунд Август подчёркивает важную для него деталь о том, что московский царь «груб в искусствах» («he was rude of arts, and ignorant of policies»)^[27], имея ввиду, возможно, и книгоиздание, поскольку далее восклицает: «Если это судоходство к Нарве (О. Ш.: взята русскими в 1555 г.) будет продолжаться, то что останется для него неизвестным?» «If so be that this navigation to the Narve continue, what shall be unknowen to him?»^[28].

Миссия Крыского в Англии продолжалась несколько месяцев и была весьма успешной. При английском дворе, молодость и широта познаний «сверхизысканного и сверхобразованного» (homo perurbanus et pereruditus)[29] ренессансного интеллектуала Крыского принесли ему большую славу, он получил имя «magnificus». Параллельно с дипломатическими заданиями, В. Крыский занимался традиционным для эрудитов-гуманистов делом: поисками древних манускриптов. Так, он разыскал ценные тексты первых книг De re publica Цицерона, которые впоследствии были у него украдены в дороге[30]. Несмотря на свою преждевременную смерть (В. Крыски умер в возрасте 32 лет, и его друг Ян Кохановский посвятил этому событию две эпитафии), он оставил серьёзный след в польском интеллектуальном пространстве.

Не случайно в польской адаптации-переводе известнейшего в этот период произведения Бальтазаро Кастильоне (Baldassarre, Baldassar, Baldesar Castiglione, 1478 – 1529) «Il libro del Cortegiano» (1528) его автор, Лукаш Горницкий (Łukasz Górnicki, 1527-1603), «Dworzanin Łukasza Górnickiego polski», уже после смерти Крыского (действие, как и у Б. Кастильоне, происходит в прошлом), сделал В. Крыского главным протагонистом диалогов[31]. Среди девяти персонажей этого произведения В. Крыский характеризуется наивысшими качествами: «Природа наделила его всем: красотой, острым умом, великими познаниями, … которые использовались на службе в посольствах к папам, к императорам и королям, неся величие и достоинства Короны» («Używała ich Rzeczpospolita do legacyj, w których na sejmach wolności polskiej, a u Papieżów, u Cesarzów, i Królów majestatu i dostojeństwa Korony tej strzedz umieli…»[32].

Иллюстрация 7. Титульный лист Górnicki Ł. Dworzanin Łukasza Górnickiego polski. W Krakowie: drukował M. Wirzbięta 1566. Biblioteka Narodowa

В качестве «материального» результата своей миссии в Англии В. Крыский привёз Сигизмунду Августу письма-заверения о доброй воле от Филиппа и Марии. Представляет собой особый интерес тот факт, что в Лондоне Крыский также встречался с английским кардиналом Поулем (Reginald Pole, 1500 – 1558), от которого он привез своему королю письмо, датированное 12 июлем 1555 г. Кардинал, после долгого изгнания, прибыл в Англию в конце 1554 г. с идеями контрреформации, воспользовавшись восшествием на королевский престол католички Марии Тюдор. В своих приватных беседах, о которых говорил Сигизмунд Август, Крыский, очевидно, убеждая в конформизме Москвы, использовал и те доводы, которые ему уже были известны по первому посольству в Рим – о сжигании книг в Московии. Именно таким образом эта информация становится известной для английских путешественников, собиравших все возможные сведения при подготовке к миссиям в Москву[33].

Любопытным представляется и тот факт, что кардинала Поуля по его прибытию в Англию в 1554 г. лично встречал известный придворный чиновник, чья карьера увидит свой стремительный взлёт уже через несколько лет, по восшествии на английский престол Елизаветы I, – Уильям Сесил (William Cecil, 1520 – 1598). Более того, именно Уильям Сесил сопровождал кардинала Поуля в его поездке в Кале в 1555 г. Самое примечательное в этом то, что именно Уильям Сесил, госсекретарь, а затем Лорд Казначей и правая рука королевы Елизаветы был непосредственным начальником уже знакомого нам Томаса Рэндольфа, который станет позднее рекомендателем Дж. Флетчера.

Иллюстрация 8. Уильям Сесил, 1-й барон Бёрли (William Cecil, 1st Baron Burghley, 1572 – 1598). Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/William_Cecil,_1st_Baron_Burghley#/media/File:William_Cecil,_1st_Baron_Burghley_from_NPG_(2).jpg

Так исторический анекдот о «книжном инциденте» в Москве при Сигизмунде I, приведенный его сыном Сигизмундом Августом в Инструкции от 1553 г. Крыскому для дипломатической миссии в Рим, переходит в обиход английских послов Т. Рэндольфа и Дж. Флетчера, а также становится эпизодом, достойным отдельного рассказа, у французского космографа Андре Тэве, подчёркивавшего, что в своих «Des vrais povrtraits» он приводит только те факты о Московии, которые он не упомянул в «Cosmographie», причем лишь те, которые представляются ему особенно важными («ſeulement ſ’il y a quelque choſe digne de remarquer»[34].

Сам факт сжигания книг (и шрифтов) был очевидно показательным в то время, когда наличие у народа книжной культуры было критерием его «цивилизованности». Подтверждение этому мы находим в истории публикации Дж. Флетчером своей работы «О государстве Русском» («Of the Rvsse Common Wealth»). Его рукопись, которую он посвятил королеве Елизавете, была готова уже в 1589 г. По приезде в Англию в сентябре 1589 г. он встретился с уже знакомым нам Лордом Казначеем Уильямом Сесилем, который занимался международно-торговыми делами, о чём имеется письменное свидетельство самого лорда Сесиля[35].

Тем не менее, знаменитый Ричард Хэклюйт, готовивший свое издание об английских достижениях «The Principall Navigations» в 1589 г., проявляет осторожность и не публикует манускрипт Флетчера по причине слишком большого количества критической информации о Московии (хотя свой трактат Флетчер вовсе не направлял против Московии, но задумал его как предостережение от тирании). Не дождавшись публикации Хэклюйта, через два года после своего возвращения из посольской миссии в Москву, Дж. Флетчер самостоятельно публикует свой труд в Лондоне (1591).

Вскоре выяснилось, что Ричард Хэклюйт, избегая издания манускрипта, проявлял осторожность не случайно. Сразу вслед за флетчеровской публикацией, в 1591 г., инвесторы Московской компании, настороженные чересчур негативным имиджем России в его книге и возможными санкциями со стороны Москвы, высказали многочисленные «неудовольственные замечания». Официальным поводом к запрещению труда Флетчера стало коллективное письмо от английских торговцев – пайщиков Московской компании сэру лорду Сесилю с обоснованием и требованием запретить печатание Флетчера[36].

Книга была запрещена и её экземпляры отозваны. Несмотря на это, Ричард Хэклюйт берёт на себя смелость и публикует текст Флетчера во втором издании своих «The Principal Navigations» 1598 г., но в цензурированном виде[37]. При этом под цензуру попадает… именно этот, самый интересный для нас, отрывок – о книгопечатании и сожжении книг^[38], очевидно как самый «одиозный» с точки зрения Хэклюйта, поскольку свидетельствовал об отказе русского духовенства от прогресса, которое, как говорил иными словами А. Тэве, «позволило внезапно потерять такое драгоценное и прекрасное сокровище («d’auoir tout en vn coup laiſſé perdre vn ſi precieux & excellent ioyau»)[39].

Таким образом, выстраивается логическая цепочка имён и событий, способствовавших передаче известного сюжета о сжигании книг / шрифтов в Москве:

1. Инструкция Сигизмунда Августа 21/02/1553 Войцеху Крыскому в связи с миссией последнего в Рим;
2. Поездка В. Крыского в Лондон в 1555 г. и встреча с кардиналом Поулем, (возможная) его встреча с Уильямом Сесилем;
3. Усвоение информации Томасом Рэндольфом при подготовке его посольства в Москву в 1568–1569 гг.;
4. Пребывание Т. Рэндольфа в Париже в 1576 г. и передача информации Андре Тэве;
5. Включение этого рассказа А. Тэве в его повествование о Московии во «Des vrais povrtraits», причём в главу, посвящённую Василию III, что косвенно подтверждает более раннюю датировку этого события;
6. Вовлечение в историю Джайлса Флетчера, друга и подчинённого Т. Рэндольфа, при организации его московской дипломатической миссии в 1588–1589 гг. и публикация им трактата «О государстве Русском» («Of the Rvsse Common Wealth»), в котором он, вновь акцентируем, говорит о том, что те события произошли «some yeres past in the other Emperors time», т.е. не при Фёдоре, а при Иване Грозном или Василии III)».

Эта последовательность возвращает нас к первоисточнику (Инструкция 21/02/1553) и отодвигает датировку случая со сжиганием шрифтов/книг к годам правления Сигизмунда I, таким образом, делая возможным путешествие Франциска Скорины (или его сподвижника) в Москву в 1530-е гг.

[1] Так, недавняя фундаментальная хрестоматия «Францыск Скарына ў дакументах і сведчаннях» (Уклад. А. А. Жлутка. Мiнск: Беларуская навука, 2020) останавливается на 1553 г. (Инструкция 21/02/1553 Войцеху Крыскому, выданная Сигизмундом II Августом с целью миссии в Папе Римскому Юлию III), приводя затем документы, связанные с потомками Скорины.

[2] Чешский исследователь И. Лемешкин убедительно показал, что Франциск Скорина умер в конце 1551 или в начале 1552 г. См.: Лемешкин И. Франциск Скорина и Прага 1541 г. // Неман. Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал. № 8 – август, 2017. С. 128-149.

[3] До недавнего времени в белорусской историографии была распространена ошибочная идентификация этого отрывка как взятого из другого труда Тэве – La Cosmographie universelle. Paris: G. Chaudier, 1575. В 1584 г. Андре Тэве издал «Les vrais portraits de hommes illustres» («Истинные портреты известных людей») в 8 томах. Именно в этом произведении, в главе, посвящённой московскому царю Василию, Тэве приводит сюжет о сожжении в Москве «русских шрифтов». Путаница произошла тогда, когда в 1858 г. князь О. Голицын издал в Париже книгу под названием «Cosmographie Moscovite par André Thevet, recueillié et publiée par le prince Augustin Galitzin». Книга представляла собой компиляцию отрывков из «Cosmographie universelle» 1575 г., касающихся рутенских, литовских и московских земель. Единственная глава, которую Голицын добавил в свою публикацию, помимо «Универсальной космографии», взята из другого труда А. Тэве, а именно, из «Истинных портретов знаменитых людей» 1584 г.

[4] Thevet, André. Des vrais povrtraits et vies des hommes illustres grecz, latins et payens en 8 vol. Vol. 2. Paris : I. Kervert et G. Chaudière, 1584, F. 389 et F. 389 verso.

[5] Шутова О. М. «Уликовая» парадигма в историографии: новые возможности // Франциск Скорина: личность, деятельность, современные образы. Ред. А. Груша. Минск: Национальная академия наук Беларуси, изд. «Белорусская наука», 2017. С.74-102.

[6] Шутова О. М. «Уликовая» парадигма в историографии. С.74-102.

[7] Так, уже в начале 1550-х гг., когда было задумано путешествие на северо-восток Европы, через Арктику, с целью открытия пути в Китай, предприниматель и книгоиздатель Ричард Иден собирает и публикует письменные свидетельства, которые могли бы помочь в предстоящем вояже. Опубликованы они позже, в компиляции «Декады Нового Света», основанной на латинском тексте Пьетро Мартире д’Ангьера (The decades of the newe worlde or west India conteynyng the nauigations and conquestes of the Spanyardes, with the particular description of the moste ryche and large landes and ilandes lately founde in the west ocean perteynyng to the inheritaunce of the kinges of Spayne. … Wrytten in the Latine tounge by Peter Martyr of Angleria, and translated into Englysshe by Rycharde Eden Londini: In ædibus Guilhelmi Powell, 1555), однако собирал их Р. Иден раньше. Помимо текстов П. Мартире д’Ангьера, Иден включает в это издание выдержки описаний Московии Дж. Гастальди, С. Герберштейна, С. Мюнстера, а также Иоганна Фабера и Паоло Джиовио.

[8] Wojtyska H. D. Papiestwo-Polska 1548-1563. Lublin,  l977. S. 342-345.

[9] Францыск Скарына ў дакументах і сведчаннях / Нац. акад. навук Беларусi, Iн-т гiсторы; уклад, А. А. Жлутка. Мiнск: Беларуская навука, 2020. С. 357; Maciejewska Wanda. Wojciech Kryski: sekretarz kancelarji królewskiej Zygmunta Augusta // Księga ku czci Oskara Haleckiego wydana w XXV-lecie Jego pracy naukowej, Warszawa: Nakł. uczniów, 1935, s. 143-145

[10] Zygmunt August do Mikołaja Radziwilla Czarnego 24 Styczeńia 1553 // Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego, wojewody wileńskiego, marszałka i kanclerza W. X. L., Xięcia na Ołyce i Nieświeżu; Brzeskiego, Szawelskiego, Kowieńskiego i Boryssowskiego etc. starosty: Tudzież niektóre jego listy do Mikołaja Radziwiłła wojewody Trockiego, Beaty Xiężnej Ostrogskiej, Mikołaja Krzystofa Radziwiłła […]. Wilno: Druk. T. Glücksberga, 1842, S. 38.

[11] Instructio legati ad cuius præscriptum | generosus Albertus Krisski Orator | Regius ad Julium III Pontificem | Maximum in re Moscovitana oratio | nem habuit. Archiwum Główne Akt Dawnych, Libri legationum, 15. F. 106v-115r.

[12] Altera pars Instructionis ad Ro- | Pontificem, AGAD, Libri legationum, 15. F. 115v-119r.

[13] Instruƈtio legati ad cuius præscriptum Gene- | rosus Albertus Kriski Orator Regius, ad | Julium iii Pontificem Maximim in re Mosco- | uitana Orationem habuit от 21/02/1553. AGAD, Libri legationum, 14. F. 234v – 239v.

[14] Protestatio in re Moscovitica, AGAD, Libri legationum, 15. F. 119r-120v.

[15] Wojtyska H. D. Papiestwo-Polska 1548-1563, S. 345.

[16] Wojtyska H. D. Papiestwo-Polska 1548-1563, S. 347.

[17] AGAD, 84, f. 392r. Цит. по: Maciejewska W. Wojciech Kryski: sekretarz kancelarji królewskiej Zygmunta Augusta. S. 148.

[18] Мы нашли три такие инструкции: AGAD, Libri legationum, 15: Instructio, secundum quam | Legatus Serenissimi Poloniæ | Regis ad Serenissimum An- | gliæ Regem, orationem | suam instituet, f. 354r-357v; Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Kriski, | Præfectus Dobrzinensis et Se- | cretarius noster, cum Serenissimo | domino Anglia Rega, nostro | nomine acturus sit, f. 358r – 360v; Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Criski Pra- | fectus Dobrzinensis et Secreta- | rius noster, cum Serenissima | domina Anglia Regina | nostro nomine acturus | sit, f. 361r – 362r.

[19] AGAD, Libri legationum, 15, Instructio, secundum quam | Legatus Serenissimi Poloniæ | Regis ad Serenissimum An- | gliæ Regem, orationem | suam instituet, f. 356-356v

[20] AGAD, Libri legationum, 15, Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Kriski, | Præfectus Dobrzinensis et Se- | cretarius noster, cum Serenissimo | domino Anglia Rega, nostro | nomine acturus sit, f. 358v.

[21] AGAD, Libri legationum, 15, Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Kriski, | Præfectus Dobrzinensis et Se- | cretarius noster, cum Serenissimo | domino Anglia Rega, nostro | nomine acturus sit. F. 359r.

[22] Инструкция датирована 13 марта 1555 г.: Instructio ad cuius præscriptum | Magnificus Albertus Kriski, | Præfectus Dobrzinensis et Se- | cretarius noster, cum Serenissimo | domino Anglia Rega, nostro | nomine acturus sit. F. 358r – 360v.

[23] Договор новгородских наместников с ливонским магистром, 24 июня 1554 г. РГАДА. Ф. 64. Оп. 2. Д. 11. Л. 9v. Цит. по: Попов В. Е., Филюшкин А. И. Русско-ливонские договоры 1554 г. Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2010. № 1 (7). Январь – Июнь. С. 109-130.

[24] Hakluyt R. The principal navigations, voyages, traffiques and discoveries of the English nation. London: G. Bishop and R. Newberie, 1589; Здесь цитируется по 3-му изданию: Glasgow: J. MacLehose & Sons for the Hakluyt Society, in 12 volumes, 1903–1905, vol 2, р. 102-107.

[25] Hakluyt, Navigations. P. 486:

[26] Ibid.

[27] Ibid.

[28] Ibid.

[29] Burke P. The Fortunes of the Courtier: The European Reception of Castiglione’s Cortegiano. 1^st ed.: London: Polity Press, 1995. Cambridge, 2007; Damiani E. Recensisce l’editione a cura di Pollak di Górnicki // Giornale storico della letteratura italiania. 1929. Vol 93. P. 156-164.

[30] Maciejewska W. Wojciech Kryski: sekretarz kancelarji królewskiej Zygmunta Augusta. S. 156.

[31] Górnicki Ł. Dworzanin Łukasza Górnickiego polski. W Krakowie: drukował M. Wirzbięta 1566.

[32] Górnicki Ł. Dworzanin Łukasza Górnickiego polski. Dd8r – Dd8v.

[33] Mund, S. The discovery of Muscovite Russia in Tudor England / S. Mund // Revue belge de philologie et d’histoire, 2008. T. 86. P.. 352-358.

[34] Thevet André. Des vrais povrtraits et vies des hommes illustres grecz, latins et payens en 8 vol. Vol. 2. Paris : I. Kervert et G. Chaudière, 1584, F. 389.

[35] Ellis H. Original letters of eminent literary men of the sixteenth, seventeenth and eighteenth centuries: with notes, and illustrations. London: Camden Society, J. Bowyer Nochols and Son, 1842–1843. P.79.

[36] Ibid., «The Company of Merchants trading to Muscovy, to Sir William Cecil, Lord High Treasurer». P. 76–79.

[37] Stout, F. The strange and wonderful discoverie of Russia: Hakluyt and censorship // Richard Hakluyt and travel writing in early modern Europe. The Hakluyt Society Extra Series 47. Ed. D. Carey, C. Jowitt. Farnham; Burlington: Ashgate, 2012. P. 153–163.

[38] Тем не менее, трактат Флетчер переиздавался в 1625 г., в огромной коллекции Сэмюэля Пурчаса «Hakluytus Posthumus, or Purchas his Pilgrimes». Эта коллекция рассматривалась Пурчасом как своего рода продолжение труда Ричарда Хэйлюйта и отчасти базировалась на манускриптах, оставленных Хэклюйтом, который к тому времени уже умер (1616).

[39] Thevet A. Des vrais povrtraits et vies des hommes illustres. P. 390

The post Франциск Скорина и Res Moscovitana: польские, английские и французские источники о «книжном инциденте» в Московии appeared first on Skaryna.

Краткая версия статьи была опубликована: Наука и инновации, 2020, май, №5 (207). С. 72-77.

В истории каждого учреждения есть периоды, делающие дальнейшее его существование, рост и развитие необратимыми, вопреки всем испытаниям, которые впоследствии выпадут на его судьбу. В истории Центральной научной библиотеки имени Якуба Коласа НАН Беларуси, которой в этом году исполнилось 95 лет, таким периодом стали сложные и противоречивые 1929–1941 гг.

10 ноября 1929 г. Президиум Белорусской академии наук (БелАН) удовлетворил заявление заведующего библиотеки БелАН К. И. Гурвича об увольнении и поручил учёному специалисту Института исторических наук Д. И. Довгялло принять библиотеку и временно заведовать ей с оплатой к его основной ставке в размере 50% ставки заведующего библиотекой. Обязанности заведующего он должен был выполнять, не оставляя своей работы в Институте. В целях скорейшего освобождения Д. И. Довгялло от обязанностей руководителя библиотеки было решено просить вице-президента БелАН позаботиться о поиске на протяжении месяца кандидатуры на должность заведующего [7, л. 43]. Подходящей кандидатуры не нашлось, и 16 ноября 1929 г. в должности заведующего библиотекой был утверждён Д. И. Довгялло [11, л. 52].

Это был человек зрелого возраста (род. в 1868), делавший карьеру ещё в царской России. Сын протоирея, выпускник Санкт-Петербургской духовной академии, бывший статский советник, он, благодаря своему служению архивам и науке, завоевал доверие советской власти. Д. И. Довгялло заведовал Могилёвским губернским архивом, Могилёвским окружным архивным отделом (1919–1925), затем являлся сотрудником Института белорусской культуры (Инбелкульт) и БелАН, ассистентом и доцентом Белорусского государственного университета. В 1929 г. от стал учёным специалистом Института исторических наук БелАН, продолжая работать в нём в какое-то время, будучи на должности заведующего библиотекой (эту должность он занимал на полставки по крайней мере ещё в марте 1931 г. [11, л. 56]). Как сотрудник Инбелкульта и БелАН, Д. И. Довгялло не снизил своей научной продуктивности и вносил большой вклад в дело публикации источников по истории Беларуси и освещения истории страны [27]. Очевидно, оценивая данный вклад и широкие познания этого учёного специалиста, АН БССР (с принятия в июле 1936 г. нового устава БелАН стала официально называться АН БССР) наделила его особой учёной степенью: «кандидат археографических наук» [22, л. 1, 3, 5]. Возможно, что в вопросе о назначении Д. И. Довгялло руководителем библиотеки повлиял тот факт, что он имел опыт работы с библиотечными фондами (в дореволюционное время он являлся членом, а затем и председателем комиссии по устройству Виленской публичной библиотеки).

Источники комплектования. Отчёт за январь-март 1931 г. сообщает о следующих источниках комплектования библиотеки: приобретение за деньги, подписка на периодику, поступления от Белорусской книжной палаты и Белорусского государственного издательства, обмен [11, л. 56]. С 1933 г. комплектование иностранной литературы, кроме выписки через всесоюзное объединение «Международная книга», проводилось также через Бюро связи с заграницей при Президиуме БелАН, а научно-исследовательская литература СССР приобреталась через Московский коллектор научных библиотек, откуда поступал один обязательный платный экземпляр [1, с. 125; 16, л. 30]. Как явствует из производственного плана БелАН на 1933 г., комплектование библиотеки осуществлялось в соответствии с научными заданиями академических институтов [5, с. 80].

Известно, что в 1930-х годах книжный фонд библиотеки активно пополнялся приобретёнными за деньги или полученными в дар личными собраниями учёных (этим собраниям, так же как и поступившей Несвижской библиотеке, будет посвящена отдельная статья).

Объём фонда рос стремительно. Количество введённых в него изданий составило: в 1930 г. – 38,5 тыс. [11, л. 55], в 1934 г. – 95 тыс. [16, л. 30], в 1936 г. – 150 тыс. экземпляров [1, с. 125]. О динамике поступлений библиотеки можно судить по планам комплектования. Так, планировалось, что поступления достигнут: в 1931 г. – 4–5 тыс. [11, л. 52, 57] или 5–6 тыс. [11, л. 55] книг; в 1938 г. – 20–22 тыс. книг и журналов [25, л. 2].

Выполнение текущих задач. Сохранившиеся отчёты Д. И. Довгялло как руководителя библиотеки делят работу, проводимую в ней, на постоянную и временную срочную. Постоянная работа – это запись новых поступлений в инвентарь, каталогизация, индексация, выдача книг абонентам и в кабинеты, приём возвращаемых книг и расстановка их по шкафам, подготовка «паспортов» на выданные книги, расстановка каталожных карточек [11, л. 53, 56]. В 1930-х годах на директора библиотеки была возложена обязанность осуществлять бесплатную рассылку изданий академикам и членам Президиума БелАН.

В указанных выше отчётах в качестве временной срочной работы указана, в частности, переделка и составление систематического каталога библиотеки; организация постоянной выставки новых поступлений (журналов и книг). Это, кстати, первые свидетельства о систематическом каталоге библиотеки и постоянной выставке новых поступлений [11, л. 54].

Постановка и решение новых задач. В докладной записке от 22 апреля 1931 г. Д. И. Довгялло указал на крайнюю необходимость введения в штат библиотеки библиотекаря-библиографа. С его слов, «библиографические требования не только реальный факт дня, а даже безотлагательный во всех областях научных знаний, которые входят в сферу научных учреждений БАН» (тут и далее в цитатах под этой аббревиатурой фигурирует Белорусская академия наук; перевод с бел.) [11, л. 52]. Он также предложил образовать Библиотечное Бюро, которое должно было помогать библиотеке в решении таких вопросов, как приобретение литературы, отбор макулатуры, обмен изданиями [11, л. 52 об.] (очевидно, Библиотечный совет, созданный при К. И. Гурвиче, прекратил своё существование; но как видно, без подобного органа библиотека не могла нормально функционировать). Не исключено, что эти инициативы были стимулированы требованиями Президиума Центральной контрольной комиссии (ЦКК) КП(б)Б и Коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ), в проекте постановления которого было предписано создать постоянную библиотечную комиссию и наладить библиографическое дело [9, л. 47]. Благодаря усилиям Д. И. Довгялло, а также ещё одного сотрудника библиотеки Б. А. Сенько, сведения о публикациях БелАН, информация о журналах и газетах, выписываемых библиотекой, стали регулярно тиражироваться печатным способом.

В 1932 г. вышел в свет первый выпуск ежеквартального каталога «Новыя выданьні Беларускай акадэміі навук». Работа по его подготовке велась до 1936 г. Кроме того, в 1932 г. был издан «Каталёг выданьняў Беларускай акадэміі навук за 1931 г.», в 1934 г. – «Інвентарызацыйны спіс выданняў Беларускай акадэміі навук за час з 1.01.1931 г. па 1.04.1934», а также «Каталог часопісаў і газет СССР, выпісаных бібліятэкай Беларускай акадэміі навук на 1934 г.», в 1936 г. – «Каталог часопісаў і газет СССР, атрыманых бібліятэкай Беларускай акадэміі навук у 1935 г.» [6, с. 314, 315, 326, 327].

В план деятельности библиотеки на 1933 г. было включено составление полной библиографии по истории Беларуси (по заданию Института истории БелАН) [5, с. 80; 24, л. 70]. Выполнялась также работа и по составлению библиографии белорусской литературы за 1932–1935 гг. [18, с. 50; 24, л. 70].

Производственный план БелАН на 1933 г. зафиксировал и другие виды работ, выполнявшиеся сотрудниками библиотеки: помощь в составлении библиографических справок и в подборе литературы по научным темам; осуществление «самого широкого» межбиблиотечного книгообмена [5, с. 80]. На необходимость усиления библиографической работы в библиотеке (правда, не понятно, каких её направлений) указало и заседание Президиума БелАН от 9 марта 1935 г. [17, л. 32].

Структура и штат. Как сказано в отчёте за 1930 г.: «Разделения на отдельные отделы, как например, российский, белорусский, украинский, польский и т. д. не существует. Практикой созданы только 2 отдела: а) с 1 октября 1930 г. по еврейскому сектору (до 5 тыс. книг) и б) с начала 1930 г. комиссии по Западной Беларуси (до 700 книг), которые сами распоряжались этими отделами и имели свои каталоги и инвентари» (перевод с бел.; тут и далее в цитатах выделено нами. – А. Г.) [11, л. 54–55]. Итак, Д. И. Довгялло оптимизировал структуру библиотеки. Из этого отчёта мы узнаём, что литература, которой комплектовались данные фонды, вносилась в отдельные инвентарные книги и каталоги. В докладной записке за апрель 1931 г. Д. И. Довгялло сообщил о функционировании в библиотеке трёх отделов: основного, отдела еврейского сектора (книги этого отдела были вынесены в отдельное помещение [11, л. 52]) и отдела комиссии по Западной Беларуси. Как он уточняет, книги последнего до образования комиссии по Западной Беларуси составляли «так называемый секретный фонд и в таком же виде они и сейчас сохраняются» (перевод с бел.) [11, л. 52]. Из этого следует, что отдел комиссии по Западной Беларуси не имел ничего общего с отделом по Западной Беларуси, созданном при К. И. Гурвиче [2, с. 71]. Таким образом, при Д. И. Довгялло тематический принцип образования отделов сменился функциональным.

С увеличением объёма поступлений библиотеки, появлением новых видов работы, открытием читального зала (его планировалось открыть в 1933 г. [5, с. 80], но открытие не состоялось [14, л. 83] и его не было ещё и в марте 1935 г. [17, л. 32]; судя по всему, читальня появилась только осенью этого года [17, л. 139–140]) изменялся и её штат, появлялась специализация сотрудников (таблицы 1, 2).

Таблица 1. Количество штатных единиц.

В квадратных скобках указано планируемое количество штатных единиц.  Источники: [4,с. 92; 5, с. 80; 10, л. 52; 11, л. 53, 56; 15, л. 98; 17, л. 27; 20, л. 18; 26, л. 1–4].

Таблица 2. Штатные единицы.

В квадратных скобках указаны планируемые штатные единицы.

По номенклатуре квалификаций в 1931–1933 гг. заведующий библиотекой приравнивался к учёному специалисту, а библиотекарь – к научному работнику (сотруднику). В 1937–1938 гг. библиотекарь-библиограф приравнивался к младшему научному работнику, помощник библиотекаря – к научно-техническому работнику. В 1930-х годах поднялся статус руководителя библиотеки. По крайней мере с 1935 г. в его качестве выступает директор. Источники: [10, л. 52; 11, л. 53, 56; 12, л. 329 об.; 17, с. 31, 32; 26, л. 1–4, 36].

Сохранились правила внутреннего распорядка работ в библиотеке АН БССР на 1938 г., из которых мы узнаём, как между сотрудниками были распределены их должностные обязанности. Директор заведовал административно-хозяйственной частью библиотеки (проверял исполнение, вёл денежные дела, канцелярскую переписку и т. д.); руководил комплектованием книжно-журнального фонда; вёл межбиблиотечный абонемент; поддерживал связь с научно-исследовательскими институтами СССР и институтами АН БССР (обмен изданий) и др.; библиотекарь-библиограф готовил книги и журналы к инвентаризации; вёл библиографические работы; индексировал книги по 3, 8 и 9 отделам (по универсальной десятичной классификации. – А. Г.) и расставлял карточки по указанным отделам в систематическом каталоге; организовывал выставки в библиотечной читальне; вёл статистику операций библиотеки и составлял ежеквартальный отчёт; библиотекарь-индексатор индексировал книги всех отделов и расставлял карточки указанных отделов в систематическом каталоге (кроме 3, 8 и 9 отделов); обрабатывал поступившую иностранную литературу, расставлял её; выдавал абонентам и принимал иностранную литературу; проверял работы по каталогизации; библиотекарь обслуживал читателей (регистрировал их, выдавал и принимал книги, регистрировал читательские требования на книги и т. д.). Один из сотрудников (не указан по должности; в черновике правил он фигурирует как библиотекарь-переводчица [26, л. 28], в других источниках – как регистратор иностранной литературы [19, л. 33]) отвечал за регистрацию поступлений иностранной литературы и подготовку ответов на письма из-за рубежа [26, л. 1, 2, 4].

В отчётах за 1930 г. и за январь-март 1931 г. к временной срочной работе отнесены, между прочим, проверка книг, которые переданы в кабинеты, на кафедры и в другие учреждения БелАН, числятся за этими кабинетами и кафедрами; пополнение книгами «подсобных библиотек» Института химии, Института геологии, кафедры марксизма-ленинизма, комиссии коллективизации и кооперации; составление отдельного настольного каталога для книг, которые планировалось передать на кафедру марксизма-ленинизма [11, л. 54]; выделение и передача литературы по советскому строительству и праву БССР в кабинет права; выделение и передача литературы в Институт литературы [11, л. 56]. В плане работы библиотеки на 1931 г. имеется следующий пункт: «расширяются кабинетные библиотеки отдельных учреждений и нацсекторов БАН по заданиям каждой» (перевод с бел.) [11, л. 57]. В производственном плане БелАН на 1933 г. поставлена задача пополнить литературой кабинетные библиотеки институтов по таким дисциплинам, как природоведение, история науки, философия, физика, математика [5, с. 80]. Мы намеренно акцентировали внимание на всех этих фактах. Они являются одними из первых свидетельств об активном формировании в начале 1930-х годов широкой сети «филиалов» библиотеки, которая в дальнейшем станет одной из главных особенностей её структуры. Именно в отношении к данным «филиалам» библиотека станет «фундаментальной», «общей», «главной» и «центральной». (В 1930-е годы эти «филиалы» находились в одном здании, где помещалась вся БелАН). Сохранились сведения о планах создания «филиала» в отдельном новом – строящемся, комплексе АН БССР. В проекте плана деятельности библиотеки на 1938 г. читаем: «Открыть филиал (подсобную библиотеку) в помещении лабораторного корпуса, сконцентрировав в нём все имеющиеся при институтах книги, снабдив его необходимыми справочниками, монографиями и пособиями и регулярно пополняя его новинками технической и сельско-хозяйственной литературы, а также периодическими изданиями (по использовании они должны быть возвращены в Фундаментальную библиотеку АН)» [25, л. 4].

Партийный контроль. К своим успехам библиотека шла в сложных, быстро менявшихся политических условиях, пребывая в напряжённой идеологической среде. Особенно напряжённой эта среда была в том учреждении, частью которого библиотека являлась с самого начала своего существования. В Инбелкульте и БелАН изначально противостояли друг другу критический ум и благородные грёзы видных деятелей молодой национальной науки и ориентированная на подавление политических оппонентов, но искусно владеющая методами идеологического воздействия на массы Коммунистическая партия. Инбелкульт как «детище Октябрьской революции», идея преобразования Инбелкульта в белорусскую академию наук, появившаяся вскоре после его возникновения (в 1924 г.), стали для партийных и советских властей Беларуси и СССР значимыми политическими символами государственного подъёма, социалистического и культурного строительства, частью имиджевого актива этих властей. Но существовавшее первоначально единодушие между интеллектуальной и культурной элитой Беларуси с одной стороны и властями с другой в вопросе о создании белорусской академии наук, её дальнейшей деятельности подрывалось всё усиливавшимися противоречиями между ними. Темп деятельности Инбелкульта задавался профессиональным служением, активностью и авторитетом интеллектуалов, имевших ясную цель, чёткую позицию в вопросе национально-культурного строительства, развития науки и культуры в Беларуси. Их мир идей и устремления не укладывались в представления о партийности научной работы и о борьбе с враждебными пролетариату буржуазными теориями и течениями в науке. Правящая партия опасалась, что эти сотрудники могут оказаться во главе враждебного ей политического движения интеллигенции. Вначале она смирялась с их существованием. В дальнейшем перешла к их травле, а затем и к расправе над ними.

Чтобы понять видение партии на культурное и социалистическое строительство в Беларуси, её оценку деятельности БелАН, характер обвинений идейных оппонентов, методы борьбы с ними, идеологические и риторические приёмы, которые она применяла в обосновании своих решений и действий, приведём выдержки из проекта постановления Президиума ЦКК КП(б)Б и Коллегии НК РКИ от 4 апреля 1931 г. о результатах обследования БелАН в соответствии с выполнением ею задач социалистического строительства и в связи с чисткой и проверкой её аппарата.

«На БАН партией и правительством возлагались задачи активного непримиримого сражения за генеральную линию партии и изучения производственных сил БССР, всемерного содействия и помощи в социалистической реконструкции народного хозяйства и осуществления задач культурной революции, подготовки научных кадров для социалистического строительства, задачи всемерного содействия и помощи осуществлению Ленинской национальной политики, борьбы с шовинизмом разных цветов и с буржуазными и мелко-буржуазными течениями в науке. Для выполнения этих задач партия и правительство не жалели средств и вообще создали самые благоприятные, наилучшие условия для развёртывания научно-исследовательской работы… Несмотря на все благоприятные условия, которые были созданы партией и правительством для работы БАН, последняя не только не выполнила поставленных перед ней задач, но, наоборот, при потворстве и содействии со стороны национал-оппортунистического руководства попала в руки контр-революционного национал-демократизма, и почти полностью была поставлена на службу националистических реставраторско-интервенционистских, буржуазных требований. Во вредительской контр-революционной работе, в выполнении задач белорусского контр-революционного национал-демократизма, шовинистов разных цветов и оттенков, в популяризации буржуазной концепции и методов в научно-исследовательской работе замыкались все враждебные и чужие пролетариату силы, которые пролезли в БАН. В результате национал-оппортунистического руководства БАН, в результате вредительской контр-революционной интервенционистской работы нацдемов имеются следующие прорывы и недостатки в работе Академии…» (перевод с бел.) [9, л. 31–32].

Далее перечисляются недостатки работы БелАН. Сказано и о библиотеке [9, л. 34, 38]. Указаны предписания по устранению недостатков. Отдельные требования были предъявлены библиотеке: «Образовать постоянную библиотечную комиссию и в связи с потребностями отдельных институтов коренным образом реорганизовать всю работу библиотеки. Провести чистки библиотеки от ненужной макулатурной литературы, обеспечив её необходимыми изданиями для научно-исследовательской работы и подготовки аспирантов. Книжки, имеющие значение только для массового читателя, передать в другие библиотеки. Наладить обмен и связь с другими библиотеками и выписку книг. Образовать секретный отдел и отдел вредительской литературы. Упорядочить архивы. Срочно завершить обработку книг. Наладить дело пользования книгами. Завести книгу жалоб. Наладить библиографическое дело. Организовать читальню. Немедленно решить вопрос о прикреплении 2-х аспирантов для библиотеки в целях специализации в библиотечном деле и археографии» (перевод с бел.) [9, л. 47].

Трудно сказать, в какой степени критика библиотеки была обоснована в той части, которая касалась, например, связи с другими библиотеками и книгообмена. Тем не менее, именно после этой критики возникли инициативы Д. И. Довгялло о включении в штат библиотеки библиографа и о создании Библиотечного бюро; в результате вскоре была организована активная библиографическая деятельность. Очень возможно, что данная критика и предписания, связанные с ней, были основаны на профессиональном мнении об организации и работе библиотеки её руководителя, которые он не мог воплотить в жизнь без вмешательства партийных органов.

Репрессии и «чистка» библиотеки. Указанная критика лишь отчасти затронула политический аспект комплектования, структуры и работы учреждения. Но неумолимо надвигался год «большого террора», когда волна репрессий уничтожит значительную часть белорусской интеллигенции. Одной из жертв этих репрессий станет и сам директор библиотеки АН БССР. Стремление к контролю над информацией, к забвению того, что могло направить социальную и историческую память не в соответствии с актуальной линией партии, лишило библиотеку весомой части её книжного фонда. В 1937–1938 гг. произошла очередная, наиболее капитальная «чистка» библиотеки, целью которой было изъятие «вредительской» литературы (более подробно о «чистках» библиотек Беларуси в 20-30-х годах XX в. см.: [3, с. 248–274]). Дадим слово источнику:

«Протокол № 17 заседания Президиума Академии наук БССР от 2.VII.1937…

Слушали…: О работе библиотеки Академии наук БССР – доклад т. Панкевича, председателя комиссии, выделенной Президиумом для обследования работы библиотеки.

Постановили:… 3. Обязать всех директоров институтов и заведующих кабинетами Академии наук БССР безотлагательно выделить из своего состава комиссию… для просмотра соответствующих отделов библиотеки. 4. Во главе комиссии поставить хорошо политически подготовленных и проверенных работников, которые могут обеспечить политический контроль… 10. В своей работе комиссии должны руководствоваться следующими принципами: а) руководствоваться указаниями Главлита; б) проверке подлежит вся литература данного отдела библиотеки; в) при проверке необходимо обращать внимание на содержание книги, на предисловие, на автора, на издательство и рекомендуемую библиографию по каждой книге; кроме того в литературе, которая закуплена у частных лиц, подлежит внимательному контролю всякая запись и пометки на полях; г) подлежит изъятию следующая литература: 1) указанная в соответствующих списках Главлита; 2) если автор книги является врагом народа; 3) если из двух или нескольких авторов данной книги один оказался врагом народа; 4) если в тексте книги встречаются цитаты троцкистских, бухаринских, нацдемовских и разных других контрреволюционных авторов не в порядке критики, а в порядке ссылки на них; д) при библиотеке необходимо создать отдел неопределённых книг, относительно которых вопрос ещё не решён окончательно, но вместе с тем необходимо прекратить свободную выдачу читателям этой литературы по тем или иным соображениям; е) эта неопределённая литература может выдаваться читателям только каждый раз по отдельному разрешению спецчасти Академии; ж) к неопределённой литературе принадлежат: 1) те книги, идейное направление которых не вызывает сомнение, но редактором которых оказался враг народа; 2) журналы и газеты, в которых встречаются отдельные статьи, принадлежащие врагам народа; 3) книги, в которых даётся библиография с указанием имён контрреволюционных авторов; 4) книги, в тексте которых упоминаются имена врагов народа не в порядке их критики… Каждый раз, когда у комиссии возникает то или иное сомнение относительно данной книги, необходимо обращаться за решением этого вопроса в Центральную комиссию или непосредственно в Президиум Академии» (перевод с бел.) [21, л. 20, 23–25].

Как следует из данного протокола, Д. И. Довгялло был снят с должности директора библиотеки и временно переведён на работу в Институт истории. Временно исполняющим обязанности руководителя библиотеки был назначен сотрудник библиотеки Б. А. Сенько. В августе 1937 г. Д. И. Довгялло как «не внушающий политического доверия» был уволен и из института [21, л. 40]. В декабре этого же года его арестовали [27, с. 115].

Комиссия, созданная в 1938 г. для проверки деятельности Д. И. Довгялло, признала «большую засоренность» книжного фонда библиотеки вредной и устаревшей литературой, в том числе, право-троцкистской, нацдемовской, клерикальной литературой, при том, что пополнением библиотеки марксистско-ленинской и текущей социально-экономической литературой Д. И. Довгялло не занимался; библиотека «засорялась» покупкой частных библиотек (Б. И. Эпимах-Шипило, В. С. Доктуровского и др.). Нельзя не обратить внимание на абсурдность обвинений, предъявленных Д. И. Довгялло: были плохо поставлены учёт и охрана книжного фонда «как социалистической собственности», в результате чего имела место пропажа книг, «главным образом за счёт невозврата их бывшими у руководства АН БССР работниками, ныне арестованными…»; с санкции бывшего руководства АН БССР директор библиотеки производил рассылку академических изданий «в адреса ныне арестованных…» [27, с. 151–152]. В 1939 г. Д. И. Довгялло был обвинён во вредительской деятельности и выслан в Казахстан, где он и умер (в 1942 г.?) [27, с. 116].

Работа по «очистке» фондов продолжалась и в 1938 г. уже при новом директоре – Иване Яковлевиче Косареве [26, л. 37]. В результате проверки фонда было изъято 4 356 книг [27, с. 151]. Одной из главных обязанностей руководителя библиотеки на 1938 г. являлось «руководство проверкой литературы, подлежащей изъятию» [26, л. 1].

Меры, принятые в отношении бывшего руководителя библиотеки АН БССР и её фондов, должны были показать новую ипостась учреждения – одного из столпов идеологического фронта. Сохранился проект плана работы библиотеки на 1938 г. Один из первых его пунктов гласит: «Обратить особое внимание на обеспечение библиотеки достаточным количеством экземпляров тех книг, какие необходимы для парт-политучёбы работников АН, а также на своевременность поступления в библиотеку текущей политической литературы» [25, л. 1]. Эта сторона комплектования библиотеки станет знаком всего последующего времени до конца существования СССР.

Социалистические методы труда. Как и в других сферах труда, учреждениях и организациях СССР, в библиотечной сфере, в работе библиотеки АН БССР плановые показатели стали важнейшим инструментом планирования. И. Я. Косарев ставил на 1938 г. такие планы: «Довести число выписанных по междубиблиотечному абонементу книг до 100 в год… Добиться полного охвата библиотекой АН всех без исключения работников АН. Ежедневную посещаемость читальни довести в среднем до 40 чел. (25 чел. в 1937 г.), а общую годовую посещаемость библиотеки и читальни довести до 15 тысяч (в 1937 г. было зарегистрировано 11 959 посещений)» [25, л. 3].

Советская идеология вырабатывала неадминистративные методы мотивации учреждений и трудящихся в повышении производительности труда, поиска и эффективного использования производственных резервов. Одним из таких методов, внедрённых в деятельность и практику библиотеки, являлось социалистическое соревнование. Имеются сведения о заключении библиотекой договора о соцсоревновании на один год в 1931 г. [11, л. 56 об.]. Подобные договора подписывали друг с другом и сотрудники библиотеки. Кстати, сторонником соцсоревнований являлся Д. И. Довгялло, который считал, что они помогут в выполнении нагрузки [8, л. 65]. До нас дошёл один из таких соцдоговоров, датируемый началом 1938 г. Он сохранил в себе примету времени – борьбы с врагами народа и нацдемами. Приведём его целиком. «Я научно-технический работник библиотеки АН БССР… беру на себя следующие обязательства. 1. Выполнять и перевыполнять норму работы по обработке книг (100–120 карт.). 2. Бережно относиться к государственному имуществу, находящемуся в библиотеке. 3. Укреплять трудовую дисциплину и поведение, являясь сам дисциплинированным и примерным работникам. 4. По мере возможности активно участвовать в общественных мероприятиях и в проведении их в жизнь. 5. Быть бдительным по отношению к вылазкам заклятых врагов народа и нацдемов. 6. Как комсомолец быть примером для других работников во всех отношениях (дисциплинированности, своевременного выполнения данного дирекцией задания и т. д.). Беря на себя все эти выше указанные обязательства, я обязуюсь отнюдь (так в рукописи, следует читать «отныне». – А. Г.) честно и свято выполнять их. При этом вызываю на соцсоревнование работника библиотеки АН БССР тов…. Вызвал… Вызов принял…» [26, л. 36–36 об.].

Некоторые из важнейших результатов деятельности библиотеки. Из постановления Президиума АН БССР от 13 декабря 1939 г. может следовать, что библиотека работала в самой тесной связи с институтами АН БССР. Ей предъявлялись требования регулярного получения и строгого учёта библиотечно-информационных заявок от институтов; принятия всех мер к их удовлетворению; просмотр всех выходящих каталогов и библиографических изданий; максимально полного обеспечения сотрудников академии актуальной научной литературой; расширения библиографической работы (подбор литературы для институтов и для выполнения отдельных тем; издание библиографических справочников по различным отраслям знаний, в первую очередь, касающихся БССР). Характерно, что для пополнения фонда библиотеки предлагались все возможные способы, среди которых: покупка частных библиотек, книг в букинистических магазинах Москвы и Ленинграда; отпуск специального лимита на доукомлектование библиотеки зарубежными изданиями; расширение обмена, в том числе, и с заграницей; предоставление обязательного экземпляра от организаций, издававших научную литературу; организация специальной экспедиции в западные области БССР с целью выявления оставшихся после «бежавших польских панов» библиотек [23, л. 86–86 об.].

Трудности и их преодоление. Прежде, чем мы перейдём к вопросу о новом помещении, куда библиотека въехала в 1930 г., сделаем небольшое отступление, которое должно показать, как локация библиотек может коренным образом определить их судьбу. Мало известен тот факт, что в 1929 г. библиотека БелАН чуть не прекратила своё существование. Предполагалось, что БелАН и Белорусская государственная библиотека будут находиться в непосредственной близости друг от друга (БелАН – на пересечении улиц Университетской, ныне Кирова, и Энгельса; Государственная библиотека – на пересечении Университетской и Красноармейской). Это не делало целесообразным содержать отдельную библиотеку БелАН [7, л. 166]. Однако обстоятельства сложились так, что БелАН в конечном итоге получила участок для нового здания не в ожидаемом месте и не рядом с ним, а за городом (так, где оно находится в настоящее время). Это решение не только спасло библиотеку, но и открыло новые перспективы с точки зрения развития её материально-технической базы – строительства для неё отдельного здания [7, л. 238].

Но всё это было пока только в планах. В 1930 г. библиотека (вместе со всей БелАН) переместилась в здание на пересечение улиц Ленинской (ныне Ленина) и Университетской, 29/35, заняв комнату № 3 на первом этаже [13, л. 110]. Как следует из отчёта за 1930 г.: «По причине медленного освобождения комнат и катастрофы с полом перевозка заняла много времени и выполнялась с 2 декабря 1929 г. по конец апреля 1930 г.» [11, л. 53]. Как сообщается далее: «Современное положение помещения БАН очень неудовлетворительное. В первую очередь это помещение до того тесное, что не даёт возможности поставить все книги в шкафы и поэтому книги частично содержатся на шкафах и даже на полу и совсем нет места для газетного и дублетного архива, поэтому газеты свалены между шкафов и мешают доступу к полкам, что является недопустимым… помещение библиотеки слишком холодное и зимой работать надо в верхней одежде, поскольку температура даже при разжигании печек обычно достигает до +5⁰ и редко +7–9⁰ , что составляет очень тяжёлые почти невозможные условия работы, особенно над книгами» [11, л. 55].

Стеснёнными условия библиотеки оставались и в последующие годы, что значительно обременяло её текущую деятельность и создавало трудности хранения книжного фонда [16, л. 30]. В 1935 г. она получила дополнительную – для размещения книг и организации читальни, соседнюю комнату (№ 4, где располагался Институт химии) [17, л. 32]. Библиотека частично разгружала свои помещения за счёт передачи литературы в активно формирующиеся «филиалы». Впрочем, всё равно метраж библиотеки был недостаточным [23, л. 86]. В 1940 г. учреждение переселилось в новое здание АН БССР (которое Национальная академия наук Беларуси занимает и сейчас; тогда это – ул. Пушкина, 56), где заняла комнаты на первом его этаже. Как мы видим, отдельное здание, вопреки планам, библиотека не получила.

По-прежнему, для выполнения всех задач, возлагаемых на библиотеку, не хватало сотрудников. Их фактическое количество почти всегда было меньше, чем планировалось.

Подведём некоторые итоги опыта библиотеки за 1929–1941 гг. Первое, что бросается в глаза – это стремительный рост фондов библиотеки. АН БССР не жалела средств на приобретение научной, в том числе иностранной, литературы, предлагая, стимулируя и одобряя различные способы её комплектования. В 1940 г. обработанный книжно-журнальный фонд библиотеки составлял (более?) 300 тыс. экземпляров (пока воздерживаемся от более точных цифр). Библиотека создала широкую сеть «филиалов», работа которых стала своеобразным прообразом удалённого обслуживания. Большие темпы развития науки в АН БССР вызвали к жизни спрос на результаты справочно-информационной деятельности библиотеки (изучение всех выходящих каталогов и библиографических изданий; подбор литературы для выполнения научных тем; издание библиографических указателей по различным отраслям знаний и т. д.). Как никогда до этого росло, хоть и с запозданием, количество сотрудников учреждения, круг обязанностей которых чётко определялся и разграничивался. В конечном счёте, небезуспешно, хоть также с отсрочкой, библиотека решала вопрос с расширением площадей. Библиотека стала зрелым институтом. Она понесла первые утраты, став жертвой политического тоталитаризма. Надвигалась новая трагедия – война, последствия которой станут для библиотеки катастрофичными.

Список использованных источников

1. В Академии наук БССР // Фронт науки и техники. 1936. № 10.
2. Груша А. Климентий Гурвич: у истоков организации научной библиотеки // Наука и инновации. 2020. № 3.
3. Гужалоўскі А. А. Чырвоны аловак. Нарысы па гісторыі цэнзуры ў БССР. Мінск, 2012. Кн. 1. 1919–1941 гг.
4. Мотульский Р. С. Библиотеки Беларуси. Из прошлого в будущее. 1917–1991. Минск, 2018.
5. Производственный план Белорусской академии наук на 1933 год. Минск.
6. Центральная научная библиотека имени Якуба Коласа Национальной академии наук Беларуси в публикациях и документах (1925–2019). Библиографический указатель / сост. Л. А. Авгуль [и др.]. Минск, 2020.
7. Центральный научный архив НАН Беларуси (ЦНА НАН Беларуси). Ф. 1 (Президиум). Оп. 1. Ед. хр. 2 (Протоколы заседаний Президиума АН БССР).
8. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 6 (Протоколы заседаний Президиума АН БССР за 1930).
9. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 9 (Организация и структура АН БССР).
10. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 12 (Удостоверения, справки и переписка).
11. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 13 (Командировки сотрудников АН БССР).
12. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 16а (Протоколы заседаний Президиума АН БССР за 1932 год).
13. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 21.
14. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 21а (Протоколы заседаний Президиума).
15. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 21б (Протоколы заседаний Президиума АН БССР).
16. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 29 (Отчёт АН БССР к XI съезду Советов БССР).
17. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 31 (Протоколы заседания Президиума АН БССР и распоряжения).
18. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 31а (Вытворчы план Беларускай акадэміі навук на 1935 г. Менск, 1935).
19. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 39 (Приказы по АН БССР).
20. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 51 (Сведения о часах работы сотрудников АН БССР).
21. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 54 (Протоколы заседаний Президиума АН БССР).
22. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 56 (Спіс дырэктароў інстытутаў АН БССР).
23. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 66 (Протоколы заседаний Президиума АН БССР и выписки из протоколов).
24. ЦНА НАН Беларуси. Ф. 1. Оп. 1. Ед. хр. 419 (Годовой отчёт по тематическому плану институтов).
25. Центральная научная библиотека имени Якуба Коласа НАН Беларуси (ЦНБ НАН Беларуси). Дело не включено в фонд. Оп. 1. Ед. хр. 1.
26. ЦНБ НАН Беларуси. Дело не включено в фонд. Оп. 1. Ед. хр. 2.
27. Шумейко М. Ф. Архивист и археограф Дмитрий Иванович Довгялло. Минск, 2002.

The post Библиотека Белорусской академии наук (АН БССР) в 1929–1941 гг. Новый этап роста и первые утраты appeared first on Skaryna.

Читать Материалы Выставки о белорусском культурном наследии ЮНЕСКО 

Читать Материалы Выставки о Франциске Скорине «Франциск Скорина. Ренессансный интеллектуал между Прагой и Вильнюсом (1470-1552)»

The post “Франциск Скорина. Ренессансный интеллектуал между Прагой и Вильнюсом (1470-1552)”. Выставка в рамках программы Всемирного наследия ЮНЕСКО appeared first on Skaryna.

The post Оглавление монографии А. И. Груши «Кризис доверия? Появление и утверждение правового документа в Великом Княжестве Литовском (конец XIV – первая треть XVI в.)» Москва, Санкт-Петербург: Центр гуманитарных инициатив, 2019. 608 с. appeared first on Skaryna.

Феномен Франциска Скорины зачастую представляется уникальным и изолированным в изучении истории и культуры Беларуси начала XVI века. Между тем, логика скориноведения неизбежно предполагает вопросы о том, насколько «современной» (применяя кальку английского термина «modern») была антреприза Скорины, как она была связана с внутренним функционированием культуры на белорусских землях Великого Княжества Литовского и насколько устойчивым / эфемерным был здесь этот «modern». Возможность рассмотреть эту проблематику в новом ракурсе предлагает книга А. И. Груши «Кризис доверия?…». Увидевшая свет в 2019 году, она представляет собой второе, дополненное и переработанное, издание его монографии «Документальная письменность Великого Княжества Литовского (конец XIV – первая треть XVI в.)» (НАН Беларуси, Центральная научная библиотека им. Я. Коласа. Минск: Беларуская навука, 2015. 465 с.).

Посвящённое, на первый взгляд, такому «узкому» сегменту источников, как правовой документ, это исследование фактически открывает чрезвычайно широкий спектр картины мира, психологии и повседневности людей позднего Средневековья, освещая ритуально-символический характер и становление норм пожалований, вкладов, милостей, привилеев, тяжб, касавшихся землевладения, наследования, городских отношений, торговли, предоставляя «голос» разным слоям руского общества Великого Княжества Литовского. Хотелось бы особо отметить огромную насыщенность книги документами этой эпохи, «прямая речь» акторов истории пронизывает всю монографию.

Красной нитью через всю работу проходит мысль о единстве «доброго христианского», его противостоянии с «новиной» (моментом разрыва «старины» и «новины» автор называет время правления Витовта) и роли постепенной секуляризации общества к середине XVI в. Как один из ярких примеров этого процесса, показаны значение и упадок присяги как способа доказательства правды и снятия обвинения, раскрывая образ мышления тогдашнего человека. Так, Статут 1529 г. допускал к присяге только тех, кто ежегодно исповедался и причащался. Более того, сама процедура присяги была сопряжена с определёнными ритуалами: она часто исполнялась лишь на третий день после принятого решения, и делалось это «водлуг обычая», после поста и исповеди в церкви (с. 164). Тем не менее, несмотря на живучесть этого атрибута «старины», в том же Статуте 1529 г. статья, регламентирующая порядок возвращения долгов, предусматривала полную победу документа над присягой, в случае, если у стороны наличествовал лист на долг. Как пишет сам автор: «Кусок бумаги, снабжённый текстом, теперь обладал большей силой, нежели религиозный акт!» (с. 165).

Повествование, структурированное девятью частями с подробным дроблением на главы и параграфы, в целом выстроено вокруг конфронтации «старины», этого своеобразного средневекового института традиции и обычая, который регулировал правовое, социально-экономическое, политическое и культурное положение в литовских, руских, жомойтских и других землях землях ВКЛ[i], с вызовами, которые бросала жизнь – «новиной». Используя документальную основу, А. И. Груша демонстрирует, как религиозный ритуал, будучи главенствующим в социальных связях, утрачивает силу и уступает место документу, оставляя, тем не менее, семиотические «следы», которые просматриваются и сегодня. И всё же, несмотря на систематично формулируемые тезисы о «секуляризации общественного сознания и общественных отношений», продвижении документальной письменности со стороны власти (великого князя и церкви), вчитываясь в источники, мы видим, что ещё и в первой половине XVI в. документ не вполне занимает место религиозного ритуала как средство легитимации социальных договоров. Множество тому примеров, красноречиво и тщательно приводимых автором, свидетельствуют о об их сосуществовании. Так, при споре о заложенных землях между боярином Новогородского повета Ленькой Петрашевечем и паном Федькой Михайловичем Святошей (1519 г.), решение гласило: «А естли светковъ тыхъ, которые въ листехъ написаны, тамъ на земли передъ княземъ Федоромъ Ленко не поставить, а хотя и стануть, а  будуть светчити, штожъ при томъ не были, и того добре не сведомы и очима своими не видели, какъ Ленько Матею а Гридьку пенязи давалъ, … тогды тые листы мають подраны быти…» (с. 442).

Итак, хотя «традиция утратила характер религиозного императива», она «сохраняла стойкость, выносливость и гибкость» (с. 488). «Документ и общественные установления, привнесенные им, жили и развивались в том числе потому, что они находили опору в таком традиционном институте, как старина. Под действием традиции в старину превращалась практика издания документом. Документ обладал доверием, потому что его подлинность можно было подтвердить устным словом» (с. 488).

В этом смысле монография А. И. Груши поднимает, на наш взгляд, вопрос, крайне важный как для скориноведов, так и в целом для исследователей белорусской культуры этого периода. Конец XIV-XVI века, знаменательная эпоха в истории Беларуси, которую некоторые даже квалифицируют как «Золотой век» и сопрягают с Ренессансом, – какова была реальная динамика этого времени? Насколько можно говорить о «позднем Средневековье» или «раннем Новом времени» применительно к этому периоду? Если рассматривать «культуру» не столько как сумму одиночных, уникальных проявлений деятельности «элиты», сколько как «реальное содержание обыденного сознания людей прошлых эпох, отличающиеся массовым характером и большой устойчивостью ментальные представления, символические системы, обычаи и ценности, психологические установки, стереотипы восприятия, модели поведения»[ii], где сохранение и даже параллельное функционирование «старины» является её неотъемлемой частью, то проблемным остаётся момент того самого рубежа, с которого можно было бы отсчитывать «модерн» на белорусских землях.

Можем ли мы говорить в связи с этим о «долгом Средневековье», концепцию которого отстаивал Ж. Ле Гофф? Это «долгое Средневековье», снимающее ярлык «тёмного» времени, подчёркивает преемственность и сосуществование разных форм культурного сознания, зачастую апеллирующих к «старине» (Desinat novitas incessere vetustatem![iii]), и через «откаты» и «прогрессы», «проходит сквозь новые перерождения, опирающиеся на прошлое из-за того, что человечество того времени восхищалось им. Но это прошлое служит лишь наследием, позволяющим перейти в новый период». Поскольку «История никогда не неподвижна»[iv].

«Озвучивая» голоса прошлого, А. И. Груша на протяжении всей книги подчёркивает персональный, человеческий фактор предполагаемых изменений в обществе. При этом автор задаётся вопросами, выводящими его исследование на новый уровень: связано ли «утверждение документа с падением доверия личности к религиозной присяге, к личностям, которые к ней приводились, их устному слову?»; «Не следует ли более тщательно искать ответы на вопросы, касающиеся коренных изменений в обществе, на личностном уровне его представителей?» (с. 489). Эти вопросы, оформленные как перспективы для дальнейших рефлексий, не только не случайны (собственно, само название книги отсылает читателя к ним), но и глубоко показательны. Нам представляется, что монография «Кризис доверия?…» открывает новую страницу в исследовании взаимодействия феномена «старины» и правового документа не столько с точки зрения кодикологии, дипломатики, документалистики в целом, сколько в его антропологическом измерении, обнаруживая «микроуровень» в социальном, экономическом и политическом контексте.

Думается, что благодаря своей богатой документальной базе, иллюстративному оформлению и индивидуализирующему подходу «переживания» опыта истории, эта книга не оставит равнодушными не только скориноведов, но и в целом историков, славистов, библиофилов, исследователей в междисциплинарных областях и всех ценителей истории Беларуси и Великого Княжества Литовского.

Читать текст Оглавления монографии А. И. Груши «Кризис доверия? Появление и утверждение правового документа в Великом Княжестве Литовском (конец XIV – первая треть XVI в.)»

*Выдержка из решения великого князя в ответ на жалобу витебских мещан и «поспольства» на витебского наместника князя Михайла Ивановича. Ориг.: Lietuvos Metrika = Lithuanian Metrica = Литовская метрика. Knyga 5 (1427-1506). Užrašymų knyga 5. Baliulis A., Dubonis A., Antanavičius. Vilnius: Lietuvos istorijos institutas, 2012. № 79. Р. 70 (1495). Цит. по: Груша А. И. «Кризис доверия?…», с. 475.

[i] Кром М. “Старина” как категория средневекового менталитета (по материалам Великого княжества Литовского XIV — начала XVII вв.) // Mediaevalia Ucrainica: ментальність та історія ідей. Киiв, 1994. Т. 3. С. 68-85.

[ii] Duby G. Problems and Methods in Cultural History // G. Duby. Love and Marriage in the Middle Ages. Oxford: Polity Press, 1994. P.130.

[iii] «Пусть новина перестанет наступать на старину!» (выражение, приписываемое папе римскому Селестину, V в. Викентий Леринский. Vincentii Lirinensis Adversus profanas omnium novitates hæreticorum Commonitorium. Cantabrigiae: Ex officinâ Joh. Hayes 1689. 32:7.

[iv] Le Goff, J. 2014, Faut-il vraiment découper l’histoire en tranches ? Paris, Seuil. Édition du Kindle.

The post “…Штобы болшъ кривдъ не чынил и новин не уводил, и делал бы еси по старому”*: рождение правового документа в Великом Княжестве Литовском. О монографии А. И. Груши appeared first on Skaryna.

Книга, приходящая к читателю в такое время, напоминает древнеримского Януса – бога солнечного пути, времени и времён года, дверей и врат, начала и конца, которого изображали двуликим: молодым, обращённым в будущее, и старым, смотрящим в прошлое. Рутенус (рус / русин) Франциск Скорина сегодня представляется таким же – с двумя ликами. Один его лик смотрит в Вильнюс 500-летней давности, напоминая нам о начале книгопечатания в Литве, другой – глядит на нас, наследников культурных традиций Великого княжества Литовского: Литву, Беларусь и Украину, но прежде всего (особенно сейчас!) – на будущность Белой Руси, из которой сам был родом.

Что же нам сообщает и чем так важен для нас портрет полочанина? Франциск Скорина издал своё изображение в декабре 1517 г. в одной из книг «Бивлии руской» («Премудрость Иисуса, сына Сирахова»).

Книгу тогда «выбили» в книгопечатне купца Северина, находившейся в Старом городе Праги. В декабре 2020 года похожим образом поступила типография, основанная выдающимся литовским книгопечатником Пятрасом Калибатасом. «Офсет Пятраса» (Petro ofsetas), спустя 503 года, выпустил в свет прекрасную монографию И. Лемешкина о портрете Ф. Скорины, обстоятельствах его появления, его творцах, месте печатания и о множестве других интересных вещей. Новой публикацией славная вильнюсская типография пополнила галерею своих эксклюзивных творений.

Напечатав книгу, Канцелярия Правительства Литовской Республики, Институт литовского языка, Пражский лингвистический кружок, автор книги и Petro ofsetas достойным образом отметили 550-летний юбилей Франциска Скорины, который родился в далеком 1470 году. Кстати, заслуга в установлении года рождения принадлежит тому же Илье Лемешкину. До недавнего времени о годе рождения Ф. Скорины гадали на основании сомнительных предположений и предпосылок, указывая на 1482, 1486, 1490 или другие годы. Основательно изучив подлинный документальный источник – портрет Ф. Скорины, датированный 1517 г., исследователь уверенно указал на 1470 год. Поэтика и законы портретного жанра (в традиции Северного Возрождения, т.е. в среде фламандских, немецких и чешских мастеров начала XVI в.) позволили прийти к однозначному выводу, что на ксилографии присутствует хронограмма, указывающая на то, что в 1517 г. издателю было 47 лет отроду. Для переводчика и издателя Священного писания – это самый расцвет интеллектуальных сил, а для нашего государства – значимое событие.

Данная ценная информация побудила Канцелярию литовского Правительства к тому, чтобы в ускоренном порядке изыскать средства для подготовки и издания книги. Новая монография И. Лемешкина продолжила усилия Библиотеки им. Врублевских Академии наук Литвы, направленные на увековечивание памяти Ф. Скорины. Именно в этих целях в 2017 г. была издана книга «Pranciškaus Skorinos Rusėniškajai biblijai – 500» («Бивлии руской Франциска Скорины – 500 лет»).

Отличительной чертой монографии И. Лемешкина является то, что она содержит много элегантных особенностей, напоминающих нам свойства книг XVI в. Для ренессансной книги была характерна вариабельность состава. Печатая и распространяя тираж, учитывали запросы заказчика / покупателя / читателя. Когда замечали, что некоторые детали возможно передать лучше, точнее, то отдельные иллюстрации, составные тексты или паратексты с лёгкостью заменяли, дополняли или даже удаляли. В монографии древняя книгопечатная реалия оговаривается отдельно (на основе изданий Ф. Скорины и С. Будного), а сама книга по этой причине приобретает несколько видов. Один из вариантов книги содержит двойной фронтиспис: с левой стороны находится первоначальное изображение ксилографической доски (сделанное в момент до нанесения на доску печатной краски), а справа – оригинал-отпечаток. Составной фронтиспис, вручную включенный в состав книги, обозначает процесс перенесения краски с клише на бумагу, т.е. отражает саму суть высокой печати, с которой работал Франциск Скорина.

Первый ренессансный портрет, изобразивший посполитого деятеля Великого княжества Литовского в процессе перевода Библии, рассматривается автором в самых разных аспектах и ракурсах, но прежде всего – в контексте чешской печатной культуры первой половины XVI века. В 1517 г. портрет написал т.н. «Мастер IP», а вырезал «Мастер тонкого штриха». Желая продолжить данную традицию, исследователь заказал современный портрет полочанина. Так появился второй чешский ксилографический портрет Ф. Скорины. Его создал выдающийся чешский художник, график, книжный иллюстратор Йиржи Алтман (1942 г.р.). Опытный художник кропотливо реконструировал оригинал (печатные штрихи древней ксилографии). Современное произведение украсило книгу в качестве фронтисписа.

Весомую лепту в оформление книги внёс другой прославленный художник – Илья Кабаков (1933 г.р.). В начале своего творческого пути художник работал книжным иллюстратором, главное же внимание представитель Андеграунда уделял концептуальному искусству. С любезного разрешения Мэтра на обложку книги И. Лемешкина «уселась» прославленная муха, которая в 1982 г. провоцировала официозное искусство. На обложке монографии советская муха с удовольствием беседует со своей ренессансной подругой. Появление musca Kabakoviana на страницах и на обложке книги можно считать уникальным явлением. Это огромный – размером в целую муху – успех литовского модерного книгопечатания. За это автор книги и её издатели искренне благодарят Маэстро.

Появление кабаковской мухи, конечно же, не случайность. В монографии большое внимание уделяется musca depicta (мухе нарисованной). Выразительное художественное средство впервые использовал Франциск Скорина, сейчас же традицию продолжил Илья Лемешкин. В 2019 г. муха «приземлилась» на 44 страницу его монографии «Lithuanica aliter» («Литуанистические источники иначе»). В книге «Портрет Франциска Скорины» на странице 45 сидит та же самая назойливая нарушительница покоя. Новую муху создала художница Тереза Унцейтигова, а на лист её посадила верстальщица Гражина Казлаускене. И это еще не всё. Древние мастера в 1517–1518 гг. «заставили» муху двигаться: дёргать ножкой и улететь. В книге И. Лемешкина данное изысканное художественное средство использовано в ещё большей степени. Здесь муха снизу вверх «бежит» по краю листа. Чтобы увидеть анимацию, левой рукой нужно быстро пролистать книжный блок.

Работа художницы-аниматора Т. Унцейтиговой была создана по просьбе автора позднее, так как первоначально книгу должна была сопровождать иная кинеография. В 2017 г. пражский художник Евгений Иванов (1966 г.р.) создал пентаптих, посвящённый Ф. Скорине, а в 2019 г. – анимацию «Муха Ф. Скорины танцует дансе»: (ре)анимация мухи или долой русские подковы». После того как Petro ofsetas бескорыстно выделил средства для цветной печати, от первоначального замысла пришлось отказаться, однако чудесная анимация 2019 г. доступна по адресу: https://skaryna.com/ru/lemeshkin-skorina-musca-depicta-tantzuet-danse. Цветной печатью дело не ограничилось. Осознавая ценность юбилейного издания, типография, детище П. Калибата, напечатала книгу на качественной бумаге и одела её в твердую обложку с блинтовым теснением на льняном полотне. Этому предприятию Petro ofsetas принадлежит искренняя признательность автора, издателей книги и всех будущих благодарных читателей.

Новая монография И. Лемешкина содержит большое количество приятных неожиданностей и сюрпризов, обнаружить которые должен сам читатель. В книжных магазинах книга не появится – её можно найти в книжном магазине Института литовского языка, предварительно договорившись о встрече. И, конечно же, с ней можно будет познакомиться в библиотеках, когда она туда поступит. В одной библиотеке – Библиотеке им. Врублевских Академии наук Литвы – она уже есть, а лицо молодого Франциска Скорины (в конце книги на стр. 298) с уверенностью смотрит в будущее.

Библиотека им. Врублевских Академии наук Литвы и издатели

The post По пути солнца и книги: бог Янус, рутенус-рус Франциск и литовец Пятрас appeared first on Skaryna.

Эта работа, напечатанная при поддержке Канцелярии Правительства Литовской Республики, Института литовского языка, Пражского лингвистического кружка в издательстве Petro ofsetas (издательство Пятраса Калибатаса, 1948–2019), подытоживает многолетние исследования автора (читатель может найти на нашем сайте некоторые из них: о мухе на портрете Скорины, об пражских источниках Бивлии руской, о последних годах жизни Скорины), распутывает клубок многочисленных проблем, сложившихся в современном скориноведении. Несмотря на своё название, книга посвящена не только собственно портрету издателя, но рассматривает его гораздо шире, в контексте современных самому Франциску Скорине реалий. Более того, монография И. Лемешкина – первая в своём роде цельная и системная, в том числе с точки зрения структурно-семантического подхода, интерпретация вопросов, которые не давали покоя многим поколениям скориноведов. Что означают «буквы» mz, в левом нижнем углу на портрете Франциска Скорины? Каков был его возраст на момент портретирования? Что делает на его портрете муха (да-да, именно муха, а не «идеологически правильные» пчела или мотылёк)? Какую цель преследовал Скорина, размещая свой портрет в двух книгах своей «Бивлии руской»? Кто был возможным автором портрета? Какое изображение послужило моделью для портретной конфигурации? Где в Праге и при каких обстоятельствах находилась типография, в которой Франциск Скорина печатал библейские тексты?

Ответы на эти и другие вопросы читатель сможет найти в логически тщательно выстроенной цепи объяснительного повествования «Портрета Франциска Скорины». Возможно, не все смогут с нею согласиться, и некоторые аргументы-звенья этой цепи могут показаться проблематичными. Однако, предваряя возможные возражения, выскажем уверенность, что энциклопедическая работа «Портрет…» станет не только крупнейшим событием в скориноведении, но и на долгое время определит его пейзаж.

Оставляя за читателем возможность самому отправиться вслед за автором в увлекательное путешествие по разгадкам скориновских «ребусов», не станем раскрывать в нашем анонсе его перипетии и их итоги. Ограничимся лишь кратким обзором главных тем, на которых концентрируется автор:

(1) Скрупулёзная историография вопроса и его классификационно-терминологические базы, где анализируется история оттисков портрета Франциска Скорины, их версии (с mz, пяти/шестиногой мухой и без них), их сохранность; здесь же автор проясняет долгую историю quiproquo, связанную с копиями портрета, привнёсшими в скориноведение немало ошибок.

(2) Анализ портрета Скорины в контексте – теологическом и книжном – собственно Библии, что позволяет, в частности, определить знаменитый скориновский «сигнет» (солнце / месяц) «в контексте богородичного и христологического культов» и совершенно чётко отделить его от «пресловутого контекста “личных” затмений».

(3) «Прочтение» портрета Франциска Скорины в контексте чешско-немецких реалий конца XV – первой половины XVI вв., семантики портретной живописи и графики, а также политических пертурбаций, отражённых в «Бивлии руской», где оказывается, во-первых, что «наша» неблаговидная муха принадлежит к весьма благородной ренессансной семье musca depicta, представители которой «суверенно летают, сидят и назойливо жужжат в / на многих выдающихся творениях живописи эпохи Возрождения», а во-вторых, демонстрируется актуализация в «Бивлии руской» реальных политических и культурных событий в Праге и даже смысловая и синтаксическая связь колофонов «Библии Пражской» 1488 г. и первой пражской инкунабулы «Псалтыря» 1487 г. с «Бивлией руской» Ф. Скорины. Это открытие И. Лемешкина переносит акцент со словарных заимствований из «Biblij Czěská, w Benatkach tištěná» (Venetia: Petrus Liechtenstein, 1506), ранее выдвигавшегося П. Владимировым и А. Флоровским, на использование практически полнотекстовых формулировок из «Библии Пражской» 1488 г.

Убеждены, что смелая пионерская работа И. Лемешкина вызовет огромный интерес среди историков, искусствоведов, исследователей жизни и творчества Франциска Скорины, книговедов и специалистов из других областей. Уже сегодня она вызывает и одобрение, и признание, и живейшие дискуссии. Тем не менее, это исследование выводит скориноведение на качественно новый уровень, предлагая цельную интерпретацию портрета (и всей «Бивлии руской») Скорины в контексте многочисленных источников эпохи конца XV – начала XVI вв.

В этой связи хотелось бы особо отметить широчайшую источниковую базу монографии И. Лемешкина, скрупулёзно проработанный библиографический аппарат, кропотливое цитирование оригиналов, дублирование оригинальных названий и имён, что несомненно, станет ценнейшим бальзамом и для искушённого исследователя наших дней, и для широкого круга любителей истории.

Убедительное стремление автора следовать новаторскому ренессансному духу Франциска Скорины («Прерогатива Ф. Скорины – способствовать развитию современного искусства, часто провокационного, неконвенционального, преодолевающего границы провинциализма») находит своё логическое продолжение в последней главе «Проблемы визуализации образа издателя, или По каким причинам стоит отказ(ыв)аться от орденов Ф. Скорины», лишний раз демонстрируя, как поразительно современно для нас сегодня звучит его образ.

Особо отметим замечательное оформление книги И. Лемешкина богатейшим иллюстративным материалом (86 иллюстраций и 6 приложений) и значимым вкладом крупнейших художников современности. Так, участие известного мастера советского авангарда и выдающегося концептуалиста Ильи Кабакова, само по себе беспрецедентное, помогает нам рассматривать эту монографию о Франциске Скорине как признак живого и нонконформистского характера его наследия. Прославленная «Муха» Кабакова, которая на протяжении десятилетий провоцировала официальное консервативное искусство, соседствует с musca depicta Франциска Скорины – с 16 века до наших дней. Пойдя еще дальше, автор предлагает изумленному читателю «понаблюдать» за этим эмблематическим насекомым с помощью движущегося изображения, созданного чешской художницей Терезой Унцейтиговой и верстальщицей Гражиной Казлаускене, используя книгу, как своеобразный «флипбук», быстро пролистав книжный блок.

Ощущение живого «присутствия» исторического контекста помогает ощутить реконструкция процесса изготовления ксилографии: двойной фронтиспис, вручную включенный в книгу (его автор – известный чешский художник, график, книжный иллюстратор Йиржи Алтман), показывает процедуру переноса изображения от клише до бумаги, тем самым раскрывая саму суть высокой печати в эпоху Скорины.

Сохраняя интригу, добавим лишь, что читателя ждёт ещё немало открытий и приятных неожиданностей, а найти книгу И. Лемешкина можно в книжном магазине Института литовского языка, предварительно договорившись о встрече. Она будет представлена и в библиотеках. Так, в Библиотеке им. Врублевских Академии наук Литвы с ней уже можно ознакомиться.

Читать полный текст Оглавления (на русском и французском), Предисловия (на французском) и Заключения (на русском и французском) книги И. Лемешкина «Портрет Франциска Скорины. К 550-летию со дня рождения книгоиздателя (1470–2020)»

The post Событие в мире скориноведения: монография И. Лемешкина «Портрет Франциска Скорины. К 550-летию со дня рождения книгоиздателя (1470–2020)» appeared first on Skaryna.

Современный исследователь имеет в своем распоряжении ограниченное и весьма скромное количество подлинников, т. е. оригинальных оттисков пражского ренессансного портрета 1517–1518 гг. Дважды напечатанный в «Бивлии руской» портрет Ф. Скорины дошел до наших дней всего лишь в трех экземплярах «Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова» (05.12.1517) и в трех экземплярах «Четырех книг Царств» (10.08.1518). Доступные на сегодняшний день экземпляры представляют два варианта портрета: вариант 1517b с пятиногой мухой и вариант портрета 1518 без мухи.

До 70-х гг. XX в. был известен еще один оттиск, сделанный с той же ксилографической доски. В научный оборот он был введен первым (1884) и до относительно недавнего времени хранился в конволюте Российской национальной библиотеки (sign.: 1.5.4 a/1). Утраченный оттиск принадлежал к особому, первому по времени печати, варианту *1517a, для которого было характерно то, что муха стояла на всех своих конечностях.

Вариант *1517a с шестиногой мухой мог быть корректурным, т. е. пробным и одноразовым, или отпечатанным небольшим тиражом (до 05.12.1517) в лично-репрезентативных целях и безотносительно к «Бивлии руской» (т. е. как отдельный лист, преподносимый в качестве дара «на добрую память»). Срезав с *1517a одну из ножек, напечатали – с пятиногой мухой (1517b) – основной тираж «Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова» (05.12.1517). В «Книгах Царств» (10.08.1518), соответственно, срезали уже всю муху целиком (1518), а в придачу и буквенно-числовую комбинацию mz (= 47). Такова последовательность преобразования (*1517a > 1517b > 1518) ксилографической доски.

Изучая иллюстративный аппарат «Бивлии руской», современный исследователь должен хорошо разбираться в вопросах источниковедения (знать о всех вариантах и оттисках портрета), дабы оригинал не путать с репродукциями XIX в., которые в скориноведении сыграли самую пагубную роль. Первое описание гравюры, которым слепо руководствовались последующие поколения ученых, дал в 1830 г. И. М. Снегирев. К сожалению, московский профессор опирался не на оригинал, но на гравюрную интерпретацию А. А. Флорова, который сильно исказил не только оригинальный рисунок (физиогномию Ф. Скорины), но и текст с персональными данными портретируемого лица. Подпись к портрету «доктора Франциска Скóрина» надлежит расшифровывать как dwktor фrancisk7 skwrin.

«Личную» ксилографию в составе последней 4-листной тетради издатель каждый раз помещает на лицевую сторону последнего листа. Данное обстоятельство говорит о том, что портрет мог сопровождать далеко не каждый экземпляр книги. Фальцовка определенных листов и объем (содержание) тех или иных тетрадей (в позиции начала и конца книги) зависели от среды предполагаемого функционирования публикации. Легко представить ситуацию, когда издатель использует свое изображение лишь в относительно незначительной части тиража, в экземплярах, которые по мере нужды (появления потенциального читателя) комплектуются и расходятся среди лиц, которые с пониманием относятся к секулярным и индивидуалистическим проявлениям Ф. Скорины. Нельзя исключить, что это были дарственные экземпляры, сопровождаемые изображением дарителя.

Следовательно, учитывая книгопечатную практику XV–XVI вв., мы не обязаны ограничиваться широко распространенным представлением, будто смелый издатель проявил исключительную дерзость, печатая в Священном Писании свой портрет. Такое мнение было бы справедливым, если бы было доказано, что персональная ксилография покрывала весь тираж. Более того, дошедшие до наших дней источники побуждают ставить вопрос о неравномерном использовании портрета. Непропорциональное соотношение сохранившихся экземпляров и числа портретов наводит на мысль, что в «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова» гравюра использовалась чаще, чем в «Книге Царств». Неравномерность в использовании гравюры предопределила функция изображения в составе той или иной библейской книги.

Современную и устоявшуюся в науке жанровую классификацию гравюр – на портрет, сюжетно-тематические гравюры и «пояснительные рисунки» – следует признать ошибочной и неудачной, ибо в таком случае грубо смешиваются понятия жанр и вид. В книжной серии 1517–1520 гг. практически все гравюры – за одним-единственным исключением – репрезентируют жанр библейской иллюстрации. Исключением является портрет. Ставить в один ряд жанр портрета и библейскую иллюстрацию нельзя, так как в жанровом отношении это разные вещи.

В «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова» перед нами не библейская обобщенно-догматическая или сюжетно-беллетристическая гравюра, не икона или парсуна и т. п., но чешский портрет первой четверти XVI в., который мы обязаны изучать в ряду иных портретов оного времени. То есть все другие гравюры мы должны рассматривать в контексте библейской иллюстрации, портрет же надлежит воспринимать в ключе европейской и, в частности, чешско-немецкой портретной живописи (графики) конца XV – первой половины XVI в.

Немаловажным критерием при изучении иллюстрационного материала «Бивлии руской» становится критерий портретной индивидуализации. Исходя из данного критерия, можно выделить три группы произведений: 1) портрет частной персоны с точной атрибуцией портретированного лица, 2) достаточно большое количество гравюр с крипто-портретами и 3) иллюстрации без признаков или со слабо выраженными признаками портретной индивидуализации. Главные божественные персоны изображаются (в читательски экспонированных местах библейской серии) схематично-обобщенно, так как излишне индивидуализировать их было неуместно и рискованно. Под видом старозаветных протагонистов более низкого ранга нередко изображаются реально-исторические лица: Сигизмунд I, Йиржи из Подебрад, Владислав II Ягеллон, Людвик Ягеллон, Карл V, папа римский Юлий II, канцлер Ладислав из Штернберга… За счет криптопортретов и перенесения библейских событий (сцен) в современную (готическую) среду пражской агломерации достигается эффект временнóй актуализации, секуляризации, беллетристической психологизации. Самая высокая мера портретной индивидуализации свойственна, разумеется, портрету самого Ф. Скорины.

Чешская традиция портретирования частных лиц в начале XVI в. находилась in cunabulis. Секулярный частный портрет (Privatporträts) как новый жанр изобразительного искусства в начале XVI в. в Чехии только формировался. Портрет, в 1517–1518 гг. напечатанный в «Бивлии руской», является вторым точно датированным чешским портретом эпохи Возрождения и первым на сегодняшний день известным портретом мещанина. Первый безымянный художник, не располагая опытом предшественников, в то время созидал местный изобразительный канон. Делал он это, исходя из принципов, которыми руководствовались его современники – иные художники Северного Возрождения, фламандские и немецкие мастера XV–XVI вв.

При интерпретации портрета современный исследователь должен исходить из того, что публика Северного Возрождения была приучена читать картины, причем в прямом значении данного слова. На портретах XVI в. ожидали, искали и, как правило, находили трафаретные формулировки со вполне стандартным набором сведений: 1) о годе создания портрета, 2) о возрасте портретируемого лица на момент (год) портретирования и 3) о самом портретируемом (его имя, род деятельности). Созидая в русле традиции Северного Возрождения, чешские художники сопровождали свои произведения типичной синтаксической конструкцией Anno … Ætatis svæ … и ее иноязычными вариантами.

Соответственно, анализируя произведение 1517 г., мы должны исходить не из того, что на основе своего современного опыта и личных предпочтений мы потенциально можем прочитать, но из того, что, исходя из динамически меняющегося канона чешско-немецкой портретной живописи, мы должны на портрете увидеть. У реципиента XVI в. был свой четкий горизонт ожидания, а сам портрет, определенным образом структурированный, был функционален и документален. Имея перед глазами три текстовые вкрапления, два из которых информировали о личности портретируемого и годе создания портрета, «потребитель» того времени в ключе жанра соответствующим образом воспринимал и третий текстовый компонент.

Итак, на табличке, размещенной вверху, портрет по обыкновению того времени датируется годом: = 1517 г. На объемной таблице, лежащей на полу, приводятся стандартно емкие сведения о портретируемом: dwktor 〜 фrancisk7 〜 skwrin. Последняя и облигаторная, с точки зрения портретной живописи, текстовая составляющая вписывается рядом с титулом и именем портретированного лица. Это возраст Ф. Скорины в год портретирования: mz = 47 лет. Без указания возраста портрет был бы неполноценен, а требуемый в таких случаях стандартный набор сведений фрагментарен. Не было бы понятно, с чем же соотносится «зависшая в воздухе» датировка портрета. Просвещенный современник Ф. Скорины, руководствуясь жанровой поэтикой, читал: > mz > dwktor 〜 фrancisk7 〜 skwrin «в 1517 г. в возрасте 47 лет доктор Франциск Скорин».

Портрет книгоиздателя представляет собой единичный случай, когда с ксилографической доски – без видимых технических причин – срезаются (1517b > 1518): важный сопроводительный текст и графический элемент предметного уровня (иконический знак). Никакая другая гравюра не подвергалась столь последовательной и радикальной правке своих содержательных элементов. Манипуляцию с ксилографической доской следует рассматривать в более широкой системе взаимосвязей. Списывать насекомое за счет никогда не существовавшей технической неисправности (трещины) не представляется возможным. Удаленные графические детали следует рассматривать и по отношению друг к другу, и по отношению к более широкому контексту, прежде всего жанровому и структурно-функциональному.

Причина видоизменения кроется в многофункциональности печатного материала, когда «та же» ксилографическая доска использовалась в разных сюжетных ситуациях, в несколько ином жанровом ключе и с другим (подходящим) текстовым сопровождением. В «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова» перед нами стилизованный (под образ Иеронима) личный портрет частной персоны, поэтому его сопровождает вполне стандартный в таких случаях набор сведений: в 1517 г. в возрасте 47 лет доктор Франциск Скорин. В композиционно-содержательном плане портретист удачно парафразировал мастерскую гравюру А. Дюрера 1514 г. Der heilige Hieronymus im Gehäus «Святой Иероним в кабинете». На гравюре dwktor фrancisk7 skwrin., «положивший на руский язык» Библию, занимает место, принимает позу, окружает себя теми же предметами, среди которых был изображен и дюреровский Иероним.

В «Книгах Царств» та же гравюра функционирует (и) в несколько ином жанровом ключе, то есть изображает скорее св. Иеронима, и именно по этой причине в более позднем варианте ксилографии (1518) нивелируются характерные признаки портрета: удаляется сопроводительный текст ( mz = 47 лет) и исчезает муха. Последняя, как и возрастная характеристика, пропадает по понятным причинам. Благодаря севшей на лист мухе, образ Ф. Скoрины секуляризировался, что было особенно важно при печатании портрета частной персоны в Библии. При помощи бытового насекомого художник говорил: это достойный человеческой памяти персонаж, заслуживающий портретa, но никак не святой. Сам издатель, в свою очередь, снимал с себя подозрения в святотатстве. В случае с Иеронимом нужды в этом не было.

Портрет издателя по изначальному замыслу должен был функционировать двояко в зависимости от конфессиональной принадлежности и языковых компетенций пользователя. С одной стороны, он должен был рассматриваться как библейская гравюра, изображающая св. Иеронима (1518). В данном случае некоторые сопровождающие портрет тексты должны были быть нечитабельны или хотя бы менее явны, а портретируемая физиогномия – менее индивидуализирована и, соответственно, более удалена от реципиента. С другой стороны – как обыкновенный портрет 47-летнего доктора Скорины (*1517a, 1517b).

Таким образом, в зависимости от конфессиональной принадлежности (почитатель Вульгаты – православный) и языковых компетенций (владение/невладение кириллическим письмом и вязью) ксилография могла при желании рассматриваться и как вполне стандартный портрет 47-летнего доктора медицины, и как (отчасти) библейская гравюра, изображающая прославленного доктора церкви. Данная особенность функционирования была изначально предопределена тем, что, создавая портрет, художник исходил из гравюры А. Дюрера 1514 г. «Св. Иероним в кабинете».

Портрет издателя, вольно перефразирующий мастерскую гравюру А. Дюрера, характеризуется рядом весомых художественно-изобразительных особенностей. Незаурядный художественный потенциал выявляет еще одна важная деталь – муха, изображенная в/на правом нижнем углу композиции (листа). Это не просто случайная деталь интерьера. На портрете сидит благородное, с точки зрения художественной эстетики XV–XVI вв., существо из семейства musca depicta. Фламандские, итальянские, немецкие мастера XV–XVI вв. оставили целую серию картин, на которые усаживаются мухи.

В изобразительном искусстве готики и ренессанса musca depicta сидит не только на картинных досках, но и на иллюминированных листах Библии (Liber biblie domini Conradi Magistri Monete, 1402–1403). У Ф. Скорины мы имеем дело с совмещением данных жанровых основ: с портретным изображением частного лица и одновременно с листом Священного Писания.

Ренессансные мухи отличались большим разнообразием, предопределенным их предназначением и функцией в или на картине. В «Бивлии руской» мы имеем дело с trompe-lʼœil, а именно с musca depicta, сидящей на листе книги. Глядя на гравюрный портрет, читатель/зритель должен (был) решить: «сидит» ли муха в пражском кабинете издателя 1517 г., или же она в процессе чтения Библии сейчас «села» на лист 82r, на его нижний угол, загрязненный пальцами многочисленных читателей. По сравнению с единичным творением художника-живописца ксилографическая техника изготовления оттиска предоставляла одно весомое преимущество: толстая муха на печатный лист не только садилась, «двигала» ножкой (*1517a, 1517b), но и элегантно улетала (1518). Естественно, ведь сидеть живую муху на том же самом месте – на f. 242r в «Книгах Царств» и на f. 82r в «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова» – не заставишь. Возможно, что впервые в простейшей форме здесь был реализован принцип (зоо)кинеографа, создающего оптическую иллюзию движения (как и в современной анимации) на бумаге.

Благодаря musca depicta, пражское серийное издание стоит в ряду уникальных памятников не только кириллического книгопечатания, но и искусства эпохи Ренессанса, так как изысканное художественное средство, подчеркивающее высокий профессионализм художника, посредством палеотипа проникает в печатную продукцию, искусство Чехии и Великого княжества Литовского.

Художник, создавший в 1517 г. портрет Ф. Скорины, традиционно обозначается условным именем «Мастер IP» (= «Монограммист IP»). Обозначение, введенное в научный оборот П. Войтом, основано на спорной интерпретации загадочного диграфа, который вместе с инициалами N F стоит на сигнете М. Конача 1516 г. «Монограмму» можно читать и иначе – как комбинацию прописных букв I L. В таком случае буквенная секвенция N F I L дает традиционное обозначение издателя N[icolaus] F[initor] I[n] L[acu]. Континуальное чтение текстовых элементов на издательском сигнете М. Конача представляется намного более убедительным, поэтому поиск портретиста (художника) с инициалами IP в настоящий момент считаем бесперспективным.

Отождествление «Мастера IP» с тем или иным художником начала XVI в. носит спорный и пока что спекулятивный характер. Некоторые художественные особенности выявляют определенную близость с художественной манерой «Мастера Литомержицкого алтаря». Выразительный художественный прием trompe-lʼœil, в свою очередь, выявляет потенциальную связь с чешскокрумловским художником Бартоломеем Трнкой.

Опираясь на типологию портретной индивидуализации, манеру изображения облаков, контур геральдического щита и т. д., к работам «Мастера IP» с большой долей уверенности можно причислить четыре произведения: 1) Портрет книгоиздателя, 2) «Коронацию Богоматери на Небесное царство» в «Книге Песни Песней Соломона» (09.01.1518), 3) «Господь Вседержитель» в «Книге Премудрости Соломона» (19.01.1518) и 4) «Плач Иеремии» в «Книге Плач Иеремии» (1519).

Появление печатных оттисков портрета следует локализовать в книгопечатне купца Северина. Здание, где до августа 1488 г. печаталась «Пражская Библия», а в 1517–1520 гг. – «Бивлия руска», находилось недалеко от Рыночной площади (с северо-запада), на задворках Старогородской ратуши. Можно указать точное место печатания портрета: Старый город Праги (с 30.08.1518 – Великий город Праги), «Куриный рынок» (площадь св. Николая), дом купца Северина «У наполовину золотого месяца». В собственности чешских книгоиздателей данный дом находился с 08.04.1484 по 04.11.1554. В конце 1833 г. при расчищении площадки для строительства неоготического крыла ратуши, здание снесли.

В анналах европейского искусства эпохи Ренессанса Ф. Скорина занял почетное место как смелый и прогрессивный издатель. Художественные заказы Ф. Скорины способствовали развитию нового, ренессансного, искусства. Преодолев стадию однотипных вотивных и донаторских изображений, где коленопреклоненные представители знатного сословия в многофигурной религиозной композиции изображались (второстепенно) в профиль или даже со спины, книжное искусство во всем многообразии типологии и трактовок портретного образа преподнесло новый автономный жанр всецело светского характера.

«Бивлия руска» наглядно иллюстрирует процесс становления и развития печатного ренессансного портрета. В серийном издании старозаветных книг мы прослеживаем плавный переход от профильного изображения (на гравюре «Господь Вседержитель») к трехчетвертному повороту. Ф. Скорина был первым, кто лицом к лицу посмотрел нам (читателям) прямо в глаза, и в этом заключается его заслуга. По этой причине профиль усатого Ф. Скорины (аляповатый и косный), закрепившийся, к сожалению, в белорусской фалеристике, следует признать чрезвычайно неудачным.

The post Заключение к книге И. Лемешкина «Портрет Франциска Скорины. К 550-летию со дня рождения книгоиздателя (1470–2020)» appeared first on Skaryna.

И всё же главное – не примечательная архитектура или внутреннее устройство, стеклянно-ребристое, в чём-то совмещающее готику и модерн. Суть в людях, которые населяют и одухотворяют Библиотеку. Знатоки, специалисты-книжники, историки – энтузиасты своего дела.

Огромная благодарность Национальной библиотеке Беларуси, заместителю её генерального директора – директору по научной работе и издательской деятельности Алесю Cуше, заведующей сектором научно-проектной работы Татьяне Сапеге, заведующей научно-исследовательского отдела книговедения Наталье Гаркович и всем-всем, кто помогал, благожелательно консультировал и просто сопереживал моей скориноведческой авантюре! Спасибо всем белорусским коллегам и друзьям, которые нашли время и возможность встретиться и обсудить проблемы изучения наследия Франциска Скорины и белорусоведения в целом, а также повседневной жизни и общих перспектив в и для Беларуси. Уважаемые коллеги, дорогие друзья, спасибо за эту поездку, тёплую, дружественную атмосферу научных обменов и бесценные советы.

Особые слова благодарности хотелось бы высказать в адрес программы MOST (Mobility Scheme for Targeted People-to-People-Contacts/ Программа мобильности для целенаправленных межличностных контактов Европейского Союза), благодаря финансовой помощи которой весь этот насыщенный событиями проект и участие в VII Международном конгрессе «Библиотека как феномен культуры», посвященном страноведческой и краеведческой тематике, проводившемся Национальной библиотекой Беларуси, стал возможен.

Здесь мы размещаем один из рабочих моментов визита – Круглый стол «Скориноведение во Франции», организованный Национальной библиотекой Беларуси, где были озвучены некоторые размышления об интеллектуальной истории и обновлении скориноведения, о вопросах, которые мы задаём прошлому, а также о новых возможностях в изучении интеллектуального пространства, в котором создавалась «Бiвлия руска» Франциска Скорины. О чём говорят нам имена и сюжеты, которые упоминал сам Франциск Скорина? Кто составлял его окружение в Краковском и Падуанском университетах? Каково было философское наполнение интеллектуального, эстетического пейзажа в ренессансной Италии до 1517 гг.? Какую роль в нём играли дискуссии неоплатонистов и аристотелистов? Как они отражались на содержании и художественном оформлении скориновских текстов, в том числе сопровождавших их гравюр, символов («солнце-луна») и инициалов?

Круглый стол «Скарыназнаўства ў Францыi»:

Адрес трансляции на канале YouTube: https://youtu.be/_hhqPdhypsI

The post Об «интеллектуальном пространстве» “Бiвлии Руской” Франциска Скорины: Беларусь, история идей и Круглый стол «Скарыназнаўства ў Францыі» appeared first on Skaryna.

Опубликовано: Lietuvos Didžiosios Kunigaikštystės kalbos, kultūros ir raštijos tradicijos. Temčinas S. et al. (red.). Vilnius, 2009 (Bibliotheca Archivi Lithuanici, vol. 7), p. 152‒168

На гравюрном портрете Франциска Скорины[1], дважды опубликованном в его пражской Библии (Иисус Сирахов, 1517, л. 82; 4-я книга Царств, 1518, л. 242)[2], на уровне головы первопечатника симметрично расположены изображения двух львов, держащих щиты с загадочными знаками, один из которых напоминает треугольник, а другой – трапецию. Поскольку эти знаки изображены на щитах, считается, что они имеют геральдическое происхождение, но их конкретный смысл остается неясным, несмотря на многочисленные попытки интерпретации. В энциклопедической статье, специально посвященной этим знакам, Виктор Федорович Шматов сделал следующий вывод: „Значение обоих З[наков] остается невыясненным. В чеш[ской] и нем[ецкой] геральдике они неизвестны. Несомненно одно – знаки имеют отношение к личности С[корины] или к лицам его ближайшего окружения (меценатам, финансистам и др.)“[3].

Данная работа посвящена трапециевидному знаку, расположенному по левую руку от Скорины (на гравюре мы видим его справа от первопечатника). В отличие от противоположного (треугольнообразного) знака, который несколько раз встречается в пражских и виленских изданиях Скорины, трапециевидный знак присутствует только на его гравюрном портрете. Предположение Шматова о том, что этот знак первоначально был выгравирован также на общем титульном листе скорининской Библии (на верхнем гербовом щите), но перед печатанием тиража был срезан, так что гербовый щит остался пустым (об этом ниже), не имеет под собой фактического основания. Евгений Львович Немировский прокомментировал эту гипотезу так: „Остается, однако, непонятным, почему знак был оставлен на портрете. Кроме того, незаполненные гербовые щиты есть и на заставках скорининских изданий“ (Немировский 1990, 381).

Согласно предположениям исследователей, данная трапециевидная фигура представляет собой:

1) магический или астрологический знак[4];

2) схематическое изображение печатного станка времен Скорины[5];

3) шляхетский герб или мещанский собственнический знак: а) полоцких магнатов Жаб (герб возник из печатного собственнического знака, который впоследствии геральдизировался и приобрел сходство с польскими гербами Одровонж и Костеша)[6]; б) виленского мещанина Богдана Онкова, финансировавшего издательскую деятельность Скорины в Праге[7]; в) матери Франциска Скорины[8], ни имя, ни происхождение которой не известны[9]; г) анонимных людей, которые принимали участие в делах Скорины[10]; д) некоего мецената, который начал было финансировать скорининское издание, но затем отказался от этого, вследствие чего его герб, уже якобы выгравированный на общем титульном листе пражскойБиблии, был срезан[11];

4) герб Краковского университета (berła ‘скипетры’) с короной, которая в Польском королевстве и Великом княжестве Литовском служила символом власти[12];

5) образное изображение короны, символа короля и государства[13];

6) символ Меркурия, означающий соединение и взаимодействие активного и пассивного начал (Солнца и Луны, Идеи и Материи)[14];

7) изображение открытой гробницы (возможно, Гроба Господня) с распахнутыми дверями и возвышающимся над ней Крестом как знаком триумфа над смертью; не исключено, что это изображение связано с человеком (возможно, Альбрехтом Дюрером), учившим Скорину либо помогавшим ему совершенствоваться в искусстве графики и аллегории[15];

8) символ, состоящий из трех знаковых элементов, означающих: храм (четырехугольник, показанный в пространственной перспективе – в виде трапеции), возвышающийся над ним крестообразный пламенный меч (оружие херувима, поставленного охранять рай) и двух херувимов, осеняющих Ковчег Завета (по обеим сторонам); составленный таким образом трехчастный символ выражает идею возвращения в рай путем познания библейской мудрости – состоящую в том, что охраняющее рай пламенное оружие может быть одолено богопознанием и что в Эдем люди могут возвратиться лишь с Христом, который Крестом сокрушит преграды на пути к раю (Агіевіч 1999, 167–196, 304)

Все эти объяснения гадательны либо основаны на отдаленном формальном сходстве и предложены без учета семантики сравниваемых изображений и общего – библейского – контекста, в который гравюрный портрет Скорины помещен самим издателем. При этом рисунок, дающий формальный и семантический ключ к пониманию данного скорининского знака, был опубликован еще в 1882 году, но до сих пор, как кажется, не обращал на себя внимания скориноведов.

При описании церковнославянского сборника № 108 Виленской публичной библиотеки (ныне он хранится в Отделе рукописей Библиотеки Академии наук Литвы), который теперь надежно датируется первой четвертью XiX века (не ранее 1810 года)[16], Флавиан Николаевич Добрянский обратил внимание на рисунок, сопровождающий текст челобитной царю и патриарху, писанной в 1669 году попом Лазарем[17], деятелем раннего старообрядчества[18], и опубликовал его типографическое воспроизведение[19].

РИС. 1: Трапециеобразный знак Франциска Скорины

Сопоставим трапециеобразный знак Франциска Скорины (рис. 1) с рисунком попа Лазаря по рукописи № 108 Библиотеки Академии наук Литвы (рис. 2–3): Сходство этих изображений максимально, а различия вполне объяснимы (о чем ниже). Главное же достоинство рисунка попа Лазаря состоит в том, что он сопровождается подробным толкованием, которое позволяет нам избежать гипотетических догадок: „В начале [челобитной – С. Т.] написан Крест Христов, а под ним Сень Ветхого Закона, и свидетельство да не испразднится Крест Христов. Совершенный Крест Христов“. На самом изображении сделаны еще две надписи: „Копие со крестом [у Добрянского ошибочно: со крестном] гвоздие и иная в нихже живоносное Христово распятся тело. Приидете поклонимся“ (справа и слева от изображения); „Еретицы таковии и прочии латыни крестную сень почитают креста в место“ (под изображением).

Таким образом, челобитная попа Лазаря называет изображаемый объект ветхозаветной скинией, которая показана здесь с головой Адама и над которой возвышается Голгофский крест с орудиями Страстей Господних – копием (слева) и тростью с губкой (справа). В надписи на рисунке вильнюсской рукописи выражение копие со крестом (при перечислении орудий Страстей Господних) появилось, вероятно, в результате искажения первоначального *копие со тростию, на что указывают буквенные обозначения под центральной перекладиной 8-конечного креста: справа „К.“ (копие), слева „Т.“ (трость). По сторонам головы Адама находятся иные буквенные обозначения: „Г. Г.“ – гора Голгофа; „Г. А.“ – глава Адамова. Под ветхозаветной скинией расположены еще два ряда буквенных сокращений, из которых в самой рукописи расшифрован лишь нижний ряд (в приведенной выше надписи под изображением).

РИС. 2–3: Рисунок попа Лазаря по рукописи № 108 Библиотеки Академии наук Литвы, л. 95–95 об. Искренне благодарю Библиотеку за право публикации этого изображения.

Трапециевидный знак Франциска Скорины воспроизводит ту же изобразительную схему с тремя отличиями: 1) отсутствует голова Адама; 2) ветхозаветная скиния изображена трапециеобразной фигурой, т. е. без ступеней по сторонам, являющихся атрибутом горы Голгофа[20]; в) Крест Господень изображен 4-конечным, а не 8-конечным, как у попа Лазаря.

Первые два отличия имеют одинаковый смысл: отсутствие головы Адама и ступеней по сторонам снимают возможные ассоциации ветхозаветной скинии с Голгофой. Таким образом, у Скорины мы видим ветхозаветную скинию в чистом (хотя и несколько схематичном) виде[21], тогда как у попа Лазаря она, посредством головы Адама и ступеней по сторонам, несколько сближена с изображением Голгофы, но не совпадает с ним, на что указывает (кроме надписи) горизонтальная линия, закрывающая снизу, под головой Адама, трапециевидную фигуру, для которой служит основанием.

Третье отличие состоит в форме креста: у попа Лазаря он изображен 8-конечным, а у Скорины – 4-конечным. Последний обычен в западнохристианской традиции, тогда как в традиции восточной чаще употребляется специфически православный 6-конечный либо 8-конечный крест, хотя 4-конечная форма креста признается православными (не старообрядцами) равночестной первым двум. Таким образом, 4-конечный крест (латинский Crux immissa) у Скорины связан скорее с западной, чем с восточнохристианской традицией.

Можно уверенно утверждать, что изображение вильнюсского списка челобитной восходит к оригиналу самого попа Лазаря. Подобный рисунок содержится в рукописи конца XVII века (Москва, Государственный исторический музей, собр. А. С. Уварова, № 133), который не был упомянут Николаем Ивановичем Субботиным при публикации челобитной попа Лазаря по данному списку[22], но присутствует в описании самой рукописи: „л. 1. Во всю страницу изображение осьмиконечного креста с копьями по сторонам, из коих на одном вонзена губа. Крест на горе, внизу коей – Адамова голова“[23]. Наконец, такое же изображение находится в том оригинале 1669 года, который был послан самим попом Лазарем из Пустозерска в Санкт-Петербург. Вот это изображение, опубликованное Яковом Лазаревичем Барсковым вместе с полным текстом оригинала челобитной (рис. 4)[24].

РИС. 4: Рисунок попа Лазаря по оригиналу 1669 года

Как видим, вильнюсский список вполне точно воспроизводит оригинальный рисунок, за одним исключением: наряду с копьем и тростью с губкой в оригинале дополнительно изображены также гвозди, что отмечено соответственным надписанием.

Чтобы различие изображений у попа Лазаря и Франциска Скорины стали нагляднее, сравним их с подобным рисунком, помещенном в августовском томе Царского списка Великих Миней Четьих митрополита Макария (Москва, Государственный исторический музей, Синодальное собр., № 183, середина XVI века). Здесь на листе 705 помещен киноварный рисунок антиминса, в среднике которого традиционно изображен Голгофский крест с копьем и тростью по сторонам[25].

Не имея возможности опубликовать этот рисунок, ограничимся его словесным описанием. Мы видим здесь специфически православный 8-конечный Крест, возвышающийся над Голгофой (со ступенями на склонах, без нижнего основания), показанной без Адамовой главы, которая, таким образом, не являлась непременным атрибутом Голгофского креста в православной традиции. Сама форма Креста не имеет в данном случае принципиального значения: орудия Страстей Христовых (копье и трость с губкой) могут сопровождать русские надглавные (накупольные) кресты различной (4-, 6- и 8-конечной) формы[26].

Еще одну, но уже не столь близкую аналогию представляет изображение, помещенное на титульном листе (авторства Василия Вощанки) Житий святых на сентябрь–ноябрь Димитрия Ростовского, изданных в Могилеве в 1702 году (рис. 5).

Здесь над заглавием книги в окружении солнечных лучей изображен 8-конечный Голгофский крест с копьем и тростью по сторонам, основанием для которого служит сундук – очевидно, Ковчег Завета (о происхождении образа „Ковчег Завета под крестом“ см. ниже).

РИС. 5: Фрагмент титульного листа Житий святых на сентябрь–ноябрь Димитрия Ростовского (Могилев, 1702)

Итак, трапециевидная фигура, изображенная на портрете Франциска Скорины, не имеет отношения ни к самому первопечатнику, ни к лицам его ближайшего окружения (меценатам, финансистам и др.), обладая сугубо религиозным значением, вполне соответствующим тому смысловому контексту, в который она помещена самим издателем, – книгам христианского Священного Писания. Это изображение 4-конечного Голгофского креста над ветхозаветной скинией с копьем и тростью по сторонам[27].

Если конфессиональная принадлежность 4-конечного креста еще может вызывать некоторые сомнения, то изображение в целом оказывается еще более тесно связанным с западнохристианской традицией, о чем ясно свидетельствует запись попа Лазаря: „Еретицы таковии и прочии латыни крестную сень почитают креста в место“. Особое почитание изображения креста над скинией („крестной сени“) в западной традиции казалось восточнохристианскому автору чрезмерным („креста в место“). Хотя это свидетельство на полтора века младше гравюрного портрета Скорины, у нас нет оснований не доверять ему либо считать, что в скорининское время дело обстояло иначе.

Это различие между двумя ветвями христианства отразилось также в наименовании дарохранительницы – священного сосуда для хранения Святых Даров (Тела и Крови Христовых), используемых для причащения: в западной традиции для ее обозначения используется латинское название tabernaculum ‘шатер; скиния’, тогда как православные славяне обычно называют ее греческим словом кивот (при том, что сами греки называют ее иначе – ἀρτοϕόριον ‘досл. хлебоносец’) либо церковнославянским соответствием ковчег (хотя ранее иногда употреблялось также название скиния)[28]. Следовательно, прообразом христианской дарохранительницы неизменно считается ветхозаветная скиния с Ковчегом Завета, но в западной традиции акцент делается на самой скинии, а в традиции восточной – на находившемся в ней Ковчеге Завета. Дарохранительницы разных форм часто (хотя и не всегда) увенчивались крестом, что, видимо, и дало основание попу Лазарю говорить о чрезмерном почитании „крестной сени“ в западнохристианской традиции. Собственно православной аналогией этому образу является „Ковчег Завета под крестом“, изображенный Василием Вощанкой на титульном листе Житий святых на сентябрь–ноябрь Димитрия Ростовского (Могилев, 1702).

Челобитная попа Лазаря помогла нам интерпретировать трапециевидную фигуру на гравюрном портрете Франциска Скорины как ветхозаветную скинию под Голгофским крестом. Учитывая небольшую (в исторической перспективе) хронологическую разницу между портретом (1517 год) и челобитной (1669 год), а также трапециевидную форму, вполне подходящую для изображения скинии, можно думать, что именно так воспринимал ее и сам первопечатник.

По-видимому, данный образ не является в христианской традиции исконным, а возник в результате вторичного переосмысления. Действительно, изображение ветхозаветной скинии под крестом означает в христианской традиции торжество Нового Завета над Ветхим Заветом, символом которого и служила скиния. Однако ту же функцию выполняли изображения любых священных предметов, находившихся внутри ветхозаветной скинии (либо Иерусалимского храма), так что преимущество символического использования именно образа скинии заключалось в его большей абстрактности (степени обобщения), характерной для любого родового понятия.

Между тем среди находившихся в скинии священных предметов есть два таких, которые своей внешней (четырехугольной) формой очень напоминают саму скинию – это Ковчег Завета (рис. 6) и ветхозаветный жертвенник (рис. 7). Вот как они изображались в христианской традиции[29].

Нетрудно заметить, что изображение ветхозаветного жертвенника (в отличие от Ковчега Завета) является вполне изоморфным образу скинии под крестом: выступы на углах первого (по-древнееврейски кранот ‘рога’) соответствуют копью и трости по сторонам последней, а поднимающийся над жертвенником дым – Голгофскому кресту, возвышающемуся над скинией. Этот изобразительный изоморфизм обладает глубоким символическим смыслом, поскольку представляет распятого Иисуса Христа последней искупительной жертвой, принесенной для спасения человечества.

РИС. 6: Христианское изображение Ковчега Завета

В одном месте Нового Завета жертвенником назван Крест Христов: „Мы имеем жертвенник, от которого не имеют права питаться служащие скинии. Так как тела животных, которых кровь для очищения греха вносится первосвященником во святилище, сжигаются вне стана, – то и Иисус, дабы освятить людей Кровию Своею, пострадал вне врат“ (Евр 13:10–12). Именно эта ассоциация Голгофского креста с ветхозаветным жертвенником представляется исконной для христианской традиции[30].

В итоге сам иудейский жертвенник мог мыслиться христианами как прообразовательная параллель Голгофскому кресту, чем, видимо, и объясняется изобразительный изоморфизм: дым, поднимающийся над жертвенником с „рогами“ на углах, и Крест, возвышающийся над Голгофой, с копьем и тростью по сторонам. В связи с пониманием Евхаристии как жертвы слово жертвенник стало применяться в христианской традиции к св. престолу (алтарю), а на покрывающем его антиминсе до середины XVII века регулярно изображался именно Голгофский крест, что опять представляет нам ту же самую идейную связь.

РИС. 7: Христианское изображение ветхозаветного жертвенника

Позже символическое значение иудейского жертвенника было постепенно перенесено на Скинию Завета, которая служила обобщенным (но, разумеется, не единственным) символом ветхозаветного богослужения. Так в христианской традиции (как западной, так и восточной) появилось изображение ветхозаветной скинии под крестом с копьем и тростью по сторонам, ставшее новой параллелью архаичному символу ветхозаветного жертвенника под крестом с копьем и тростью, т. е. Голгофскому кресту.

В результате сходного процесса обобщения образ скинии начал употребляться и вместо иных содержавшихся в ней священных предметов: более или менее параллельно с семантическим переносом иудейский жертвенник à Скиния Завета происходило также обобщение Ковчег Завета à Скиния Завета. Эта семантическая инновация активнее распространялась в западнохристианской традиции, где в итоге появилось название дарохранительницы tabernaculum ‘шатер; скиния’, тогда как православная славянская традиция в основном сохраняла ее наименование кивотом либо ковчегом.

Любопытно, что подобное различие сложилось также в иудейской традиции Европы: синагогальный ковчег для хранения свитка Торы, символизирующий Ковчег Завета, – функциональная параллель христианской дарохранительницы – называется сефардами хехал ‘досл. чертог’, а ашкеназами – арон ‘досл. ковчег’[31]. Принципиальное совпадение терминологических противопоставлений по оси Восток – Запад внутри христианской и иудейской традиции Европы (зап.-христ. tabernaculum ‘шатер; скиния’, сефард. хехал ‘досл. чертог’ – вост.-христ. кивот либо ковчег, ашкеназ. арон ‘досл. ковчег’) свидетельствует о неслучайности ситуации.

Образ скинии под крестом закрепился в латинском названии дарохранительницы (tabernaculum ‘шатер; скиния’), которая часто увенчивалась крестом. Это дало основание восточным христианам говорить о чрезмерном почитании латинянами „крестной сени“. Собственно восточнохристианским ее соответствием являлся образ „крестного ковчега“, закрепившийся в православно-славянском названии той же дарохранительницы, часто увенчиваемой крестом.

Образ ветхозаветной скинии под крестом, присутствующий на гравюрном портрете Франциска Скорины, сразу по нескольким причинам (4-конечный крест; значимость самого образа) оказывается связанным скорее с западной, чем с восточнохристианской традицией, хотя и не является исключительным достоянием первой. Это следует учитывать при дальнейшем обсуждении вопроса о вероисповедании самого Франциска Скорины[32]. Его трапециевидный знак был бы несомненно православным, если бы вместо ветхозаветной скинии под крестом на нем был изображен Ковчег Завета (как у Василия Вощанки) или если бы форма самого Голгофского креста была 6- либо 8-конечной.

С учетом сказанного можно по-новому ответить на вопрос о том, почему изображение Голгофского креста над ветхозаветной скинией, помещенное на гравюрном портрете Скорины, не встречается (в отличие от треугольнообразного знака) в его более поздних изданиях. Оба знака – треугольнообразный и трапециевидный – опубликованы на гравюрном портрете Франциска Скорины в книгах Иисус Сирахов (5 декабря 1517 года) и 4-я Царств (10 августа 1518 года), но уже в книге Бытия (1519 год) и последующих пражских и виленских скорининских изданиях встречается лишь первый. Следовательно, отказ от трапециевидного знака произошел, вероятно, в последние месяцы 1518 года.

Как раз на это время – с 10 августа по 20 декабря 1518 года – приходится временная приостановка публикации пражских скорининских изданий[33], которую иногда связывают с некоторым кризисом, наступившим в издательской деятельности первопечатника[34]. Вместе с тем надежно установлено, что в то же самое время – между августом и декабрем 1518 года – Скорина вступил в контакт с иудейскими кругами Праги, заручившись их помощью и консультациями по вопросам древнееврейской филологии и библеистики (с тех пор воспроизведение древнееврейских слов в его изданиях стало гораздо более корректным)[35].

По-видимому, именно успешное сотрудничество с иудейскими кругами заставило Франциска Скорину отказаться от дальнейшего использования изображения Голгофского креста над ветхозаветной скинией, которое столь демонстративно и прямолинейно утверждало идею о превосходстве Нового Завета над Ветхим Заветом, специфически христианскую по сути и противоиудейскую по содержанию.

Общение с иудеями было характерно для Скорины и в дальнейшем: в мае 1530 года он уехал из Кенигсберга, тайно сманив с собой краковского врача-иудея (вероятно, Моисея) и типографа Александра (Немировский 1990, 492–498). Можно думать, что с осени 1518 года отношение Франциска Скорины к иудейской традиции стало еще более благосклонным (хотя и ранее оно вряд ли было негативным), что и проявилось в отказе от дальнейшего использования в пражских и виленских изданиях изображения Голгофского креста над ветхозаветной скинией.

[1] Об этом портрете см.: Вiктaр Фёдaрaвiч Шматaў, «Партрэт Францыска Скарыны», Спадчына Скарыны. Зборнiк матэрыялаў першых Скарынаўскiх чытанняў (1986), Мiнск: Навука i тэхнiка, 1989, 167–202; Евгений Львович Немировский, Франциск Скорина. Жизнь и деятельность белорусского просветителя, Минск: Мастацкая лiтаратура, 1990, 380–385; Уладзімір Уладзіміравіч Агiевiч, Сімволіка гравюры  Скарыны, Мінск: Беларуская навука, 1999, 79–95.

[2] Встречающееся в литературе утверждение о том, что этот портрет был помещен также в скорининском издании книги Бытия, не соответствует действительности, см.: Немировский 1990, 383.

[3] Виктор Федорович Шматов, «Знаки», Франциск Скорина и его время. Энциклопедический справочник, Иван Петрович Шамякин (ред.), Минск: Белорусская Советская Энциклопедия имени Петруся Бровки, 1990, 331; ср. также: Viktar Fiodaravič

Šmataŭ, „Die künstlerishe Gestaltung der bibel“, Biblija ruska, vyložena doktorom Franciskom Skorinoju (Prag, 1517–1519). Kommentare; Apostol (Wilna, 1525). Facsimile und Kommentar, Hans Rothe, Friedrih sholz (eds.), Paderborn etc.: Ferdinand Shöningh, 2002 (Biblia Slavica, Serie III. Ostslavishe Bibeln 1), 148.

[4] Мікалай Мікалаевіч Шчакацiхiн, Гравюры i кнiжныя аздобы ў выданьнях Францiшка Скарыны, Менск: iнстытут беларускае культуры, 1926 (оттиск из юбилейного издания: Чатырохсотлецьце беларускага друку 1525–1925, Аркадзь Антонавіч Смолiч (ред.), Менск: Iнстытут беларускае куль туры, 1926), 18, прим. 1.

[5] Віктар Фёдаравіч Шматаў, Беларуская кніжная гравюра ХVІ–ХVІІІ стагоддзяў, Мiнск: Навука i тэхнiка, 1984, 35; Виктор Федорович Шматов, „Гравюрный портрет Ф. Скорины“, Франциск Скорина и его время. Энциклопедический справочник, Иван Петрович Шамякин (ред.), Минск: Белорусская Советская Энциклопедия имени Петруся Бровки, 1990, 302.

[6] Эвалдас Вацловас Гячяускас, „Франциск Скорина – секретарь вильнюсского епископа Иоанна из князей литовских“, Федоровские чтения–1982, Москва, 1987, 63; ср.: Wojciech Wjuk Kojałowicz, Herbarz rycerstwa W. X. Litewskiego, tak zwany Compendium czyli o klejnotach albo herbach, których familie stanu rycerskiego w prowincyach Wielkiego Xięstwa Litewskiego zażywają, Kraków: Drukarnia „Czasu“ Fr. Kluczyckiego i spółki, 1897 (перепечатка: Poznań: Heroldium, 2002), 187.

[7] Генадзь Васільевіч Кісялёў, „Прыцягненне Скарыны“, Полымя, 2000 (5), 252.

[8] Анатоль Кірылавіч Цiтоў, Сфрагiстыка i геральдыка Беларусi (iлюстраваны курс лекцый), Мiнск: Метадычна-выдавецкi цэнтр Рэспублiканскага iнстытута вышэйшай школы Белдзяржунiверсiтэта, 1999, 63, 98; Аляксей Іванавіч Шаланда, „Гербы i геральдычныя выявы на гравюрах ‘Бiблii Рускай’ Францыска Скарыны“, Герольд Litherland 3–4 (7–8), Горадня, 2002, 124–125; Анатоль Кірылавіч Цiтоў, Геральдыка Беларусi (ад пачаткаў – да канца XX стагоддзя), Мiнск: Мiнская фабрыка каляровага друку, 2007, 57.

[9] Андрей Николаевич Нарбут, „Родословная рода Франциска Скорины“, Великою ласкою. Францишек Скорина в традициях славянского просветительства, Алексей Константинович Кавко (ред.), Москва: Подвиг, 1994, 87–91.

[10] Лявон Цiмафеевiч Баразна, Гравюры Францыска Скарыны, 2-е выданне, Мінск: Беларусь, 1990, 50.

[11] Шматaў 1989, 195; Віктар Фёдаравіч Шматаў, Мастацтва беларускiх старадрукаў XVI–XVIII стагоддзяў, Мiнск: Тэхналогiя, 2000, 29; Генадзь Васільевіч Кісялёў, „Скарынаўская сiмволiка. Вытокi, традыцыi, iнтэрпрэтацыi (з неапублiкаванай працы)“, Маладосць, 2009 (3), 97–102.

[12] Аляксандр Сяргеевіч Шатэрнiк, „Служыў Богу i Ўладзе? Сiмволiка Скарыны“, Лiтаратура i мастацтва, 1991, 31 мая, 11.

[13] Уладзiмiр Свірыдавіч Паўловiч, „Чароўнае святло гравюраў Скарыны“, Беларуская думка, 2000 (2), 150.

15 Гай Пікарда, „Алегарычная геральдыка Францiшка Скарыны і кароткі дапаможнік па беларускай геральдыцы“, Спадчына, 1992 (5), 70.

[14] Алексей Анатольевич Мельников, „К вопросу о значении символичных фигур в изданиях Франциска Скорины“, Франциск Скорина и Вильнюс. Сборник материалов Республиканской научной конференции, посвященной 500-летию со дня рождения Франциска Скорины, Лилия Васильевна Судавичене (ред.), Вильнюс: Издательство Вильнюсского университета, 1991, 66 (= Аляксей Анатольевiч Мельнiкаў, З неапублiкаванай спадчыны, Мiнск: Чатыры чвэрцi, 2005, 468–471).

15 Гай Пікарда, „Алегарычная геральдыка Францiшка Скарыны і кароткі дапаможнік па беларускай геральдыцы“, Спадчына, 1992 (5), 70.

[15] Гай Пікарда, „Алегарычная геральдыка Францiшка Скарыны і кароткі дапаможнік па беларускай геральдыцы“, Спадчына, 1992 (5), 70.

[16] Надежда Афанасьевна Морозова, Кириллические рукописные книги, хранящиеся в Вильнюсе. Каталог, vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas, 2008, 42.

[17] В 1669 году был письменно зафиксирован текст, высказанный попом Лазарем устно еще в предыдущем 1668 году.

[18] О нем см.: Александр Михайлович Панченко, „Лазарь“, Словарь книжников и книжности Древней Руси 3 (XVII век), ч. 2, Дмитрий Михайлович Буланин (ред.), Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 1993, 214–217.

[19] Флавиан Николаевич Добрянский, Описание рукописей Виленской публичной библиотеки, церковнославянских и русских, Вильна: Типография А. Г. Сыркина, 1882, 244.

[20] Традиционное изображение Голгофы в виде площадки, на которую с двух сторон ведут ступени, вероятно, отражает реальный вид горы Голгофа, к вершине которой вели ступени, некогда сооруженные и упоминаемые в письменных памятниках начиная с VI века, см.: Леонид Андреевич Беляев, „Голгофа“, Православная энциклопедия 11, Алексий II (ред.), Москва: Православная энциклопедия, 2006, 689.

[21] Здесь отсутствуют элементы реалистичности, характерные для гравюр скорининских изданий, изображающих ветхозаветную скинию, см.: Evgenj L’vovič nemirovskj, Gesamtkatalog der Frühdrucke in kyrillischer Schrit 3. Die Prager Druckerei von Francisk skorina, badenbaden: Verlag valentin Koerner, 1998 (Bibliotheca Bibliographica Aureliana 155), 328 (nr. 32, 33).

[22] Николай Иванович Субботин (ред.), Материалы для истории раскола за первое время его существования 4. Историко- и догматико-полемические сочинения первых расколоучителей, ч. 1. Челобитная Никиты (Пустосвята); сочинения Лазаря и поддьяка Федора; челобитная инока Сергия, Москва: Братство св. Петра митрополита, 1878,

223–266.

[23] Леонид (Кавелин), Систематическое описание славяно-российских рукописей собрания графа А. С. Уварова 1, Москва: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1893, 580, № 496 (133).

[24] 24 Яков Лазаревич Барсков, „Памятники первых лет русского старообрядчества“, Летопись занятий Императорской археографической комиссии за 1911 год, вып. 24, Санкт-Петербург: Типография М. А. Александрова, 1912, 53–67 шестой арабской пагинации (публикация текста), 317–322 (примечания с указанием иных списков челобитной и разночтений), снимок V к стр. 53.

[25] С середины XVII века на антиминсе стали регулярно изображать иную композицию – Положение во гроб, см.: Александр Владимирович Сил кин, „Антиминс. Изображения“, Православная энциклопедия 2, Алексей II (ред.), Москва: Православная энцклопедия, 2001, 492.

[26] Энвер Ибрагим оглы Шейдаев, Марина Александровна Анашкевич, Русский крест. Символика православного надглавного креста, Москва: Астрель, 2006, 70–77.

[27] 27 Довольно близко к такому пониманию подошел Владимир Владимирович Агиевич, см.: Уладзімір Уладзіміравіч Агiевiч, Iмя i справа Скарыны. У чыiх руках спадчына, Мiнск: Беларуская навука, 2002, 114, 118.

[28] Мария Александровна Маханько, Э. Н. Л., „Дарохранительница“, Православная энциклопедия 14, Алексей ii (ред.), Москва: Православная энциклопедия, 2006, 202.

[29] Изображения публикуются по изданию: Frederick Roth Webber, Church symbolism. An explanation of the more important symbols of the Old and New Testament, the primitive, the mediaeval and the modern church, second edition, revised, Cleveland: J.H. Jansen, 1938, 29 (pictures nr. 19 and 20).

[30] 30 Впоследствии эта мысль была ясно выражена Иоанном Златоустом в Беседе 1-й о Кресте и разбойнике, где он, говоря о Христе, обращается к слушателю: „Видишь, как стал Он и жертвой и священником, а жертвенником был крест?“, Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского, в русском переводе, 2-е издание, 2(1), Санкт-Петербург: Санкт-Петербургская Духовная академия, 1899, 444.

[31] Allen Frankel, The Encyclopedia of Jewish Symbols, Northvale (New Jersey), London: Jason Aronson inc., 1992, 13.

[32] Из недавних публикаций см.: Вячеслав Петрович Оргиш, „Реформаторские взгляды Ф. Скорины“, Франциск Скорина – белорусский гуманист, просветитель, первопечатник, Марат Борисович Ботвинник (ред.), Минск: Вышэйшая школа, 1989, 47–54; Марцэлi Косман, „Ці мог Скарына быць пратэстантам?“, Albaruthenica 1, Мінск, 1993, 274–280; Тарас Уладзiмiравiч Лучук, Аксана Паўлавна Сенатовіч, „Францыск Скарына – праваслаўны ці католік? Фрагмент украiнскага скарыназнаўства“, Albaruthenica 1, Мінск, 1993, 298–301; Борис Викторович Сапунов, „Религиозные взгляды Скорины“, 480 год беларускага кнігадрукавання. Матэрыялы Трэціх Скарынаўскіх чытанняў, Адам Іосіфавіч Мальдзіс и др. (ред.), Мiнск: Беларуская навука, 1998 (Albaruthenica 9), 36–39; Агіевіч 1999, 60–78.

[33] Петр Владимирович Владимиров, Доктор Франциск Скорина. Его переводы, печатные издания и язык, Санкт-Петербург: Типография Императорской Академии наук, 1888, 65.

[34] Генадзь Лебедзеў, „Скарына – першадрукар? Не, Скарына – першавыдавец. Неюбiлейныя даследаваннi з прычыны 500-гадовага юбiлею“, Albaruthenica 1, Мiнск, 1993, 293.

[35] Cяргей Анатольевiч Шупа, „Гэбрайскiя элемэнты ў праскiх выданьнях Францiшка Скарыны“, Запiсы Беларускага iнстытуту навукi й мастацтва 21, new York, 1994, 68–75; ср. также: Вальдэмар Дэлюга, „Фран цыск Скарына і габрэйскія друкары ў Празе“, Скарыназнаўства, кнігазнаўства, літаратуразнаўства. Матэрыялы ІІІ Міжнароднага кангрэса беларусістаў „Беларуская культура ў дыялогу цывілізацый“ (Мінск, 21– 25 мая, 4–7 снежня 2000 года), Уладзiмiр Міхайлавіч Конан (ред.) и др., Мiнск: Беларускi кнiгазбор, 2001 (Albaruthenica 20), 29–33.

The post Сергей Темчин. Голгофский крест над ветхозаветной скинией на гравюрном портрете Франциска Скорины* appeared first on Skaryna.

The post Лаборатория скориноведения: солидарность с белорусским народом. Мемориальная доска в честь Франциска Скорины. Клементинум, Прага appeared first on Skaryna.

Эта фотография, сделанная 10 августа 2020 г., иллюстрирует текст-дополнение к статье И. Лемешкина «Значение памяти Скорины. Чехия» (Ilja Lemeškin. Skorinos atminimo įprasminimas. Čekija. // Pranciškaus Skorinos Rusėniškajai Biblijai – 500. – Vilnius: Lietuvos mokslų akademijos Vrublevskių biblioteka, 2017. – P. 125–137. К стр. 133–134. Šiandienai (2020.08.10) aktualios iliustracijos (nuotraukos), papildančios straipsnį: Ilja Lemeškin. Skorinos atminimo įprasminimas. Čekija. – Pranciškaus Skorinos Rusėniškajai Biblijai – 500. – Vilnius: Lietuvos mokslų akademijos Vrublevskių biblioteka, 2017. – P. 125–137. Žr. p. 133–134):

«Пражские памятники (скульптура Эдуарда Астафьева и мемориальный камень Юрия Козакова 1996 г.) подобающим образом увековечили память Скорины, однако их значение этим не ограничивается. Скульптура начала жить самостоятельную жизнь, играя изначально ей непредназначенную роль. Когда в странах-наследницах Великого княжества Литовского творится зло, Скорина становится слепцом: дабы просветитель не видел произвола и обид, наносимых его потомкам, белым рушником ему заботливо завязывают глаза. Автор данных строк (И. Лемешкин) такого Скорину несколько раз видел в 2011-2012 гг., когда был арестован правозащитник Алесь Беляцкий и когда в Минске был организован «плюшевый протест».

The post Лаборатория скориноведения: солидарность с белорусским народом. Памятник Франциску Скорине в Праге appeared first on Skaryna.

Удивительные времена переживает сегодня скориноведение. Мы становимся свидетелями всё новых открытий в образе Франциска Скорины, казалось бы, уже давно устоявшемся и традиционном. В прошлом веке (как бы странно ни звучало это выражение по отношению к нашему, такому недавнему, но далеко ушедшему прошлому) скориноведение развивалось под давлением «жупела» субъективизма и мантр к источнику – в результате скудость источниковой базы создавала впечатление об «отсутствии» движения вперед. Новые направления в исследованиях, «культурная история», компьютерные технологии, антропологический и лингвистический «повороты» казались непригодными для скориновения. Добавить к этому десятилетия разрушительного, чего уж греха таить, действия посмодернизма в истории, с его обвинениями в адрес ее научного статуса, построенного на нарративе (на ум приходят такие классики, как Х. Уайт с его типами сюжетопостроения и тропами/преконфигурациями) – и мы получаем картину некоего кажущегося «затишья» в скориноведении конца 1990-х и нулевых годов.

Сегодня мы видим, что теоретические новшества не только проложили себе дорогу в исследованиях наследия Скорины, но и создали посыл для совершенно очевидной тенденции, связанной с пересмотром, перепрочтением, уточнением «классического» корпуса источников скоринианы. Использование подходов новой «культурной истории», дискурсивный анализ, внимание к историческому контексту создали возможность для того, чтобы увидеть новые обстоятельства жизни и работы Франциска Скорины: расположение пражской типографии и сотрудничество Скорины с несколькими издателями, год смерти Скорины, его «безусость», детали и знакомства Скорины его «падуанского периода», портретные отображения современников на его гравюрах, гибель сына и возможная связь с важным церковным сановником, пребывание на посту садовника, вероятная поездка в Москву, язык его изданий и источники. Наконец, интенсивно разрабатываются проблемы «расшифровки» символики скориновского портрета [2; 3; 6; 14; 15; 17–19; 40].

Данная статья продолжает исследование именно этой последней темы, основываясь на идеях об обусловленности процесса познания вообще «картографией» самого языка и его «сконструированностью» (по ставшему уже классическим девизу У. Эко: «Язык, на котором не мы говорим, но он разговаривает нами» [20, с. 335]) и на пристальном контекстном чтении главного источника скориноведения – скориновской «Бивлии руской».

Символика Скорины: «внутрь» и «зовнутрь»

Пожалуй, нет такого скориноведа, который бы не задавался вопросом о смысле символов на скориновском портрете. Несмотря на то, что знаменитый портрет Скорины уже несколько поколений белорусов воспринимают как «визитную карточку» своей страны, ни одна из его многочисленных трактовок (формат статьи не позволяет нам проанализировать обширную историографию этого вопроса – работы П. В. Владимирова, Н. Н. Щекотихина, В. Ф. Шматова, В. А. Колесника, Л. Т. Борозны, Е. Л. Немировского, Г. Я. Голенченко, В. В. Агиевича, Г. В. Киселева, А. И. Шаланды), как отмечал Немировский, являясь «символическими», «не подкреплена сколько-нибудь серьезными мотивировками» [9, с. 380–382]. Многие исследователи руководствовались установкой «расшифровать» портрет Скорины, опираясь на символические, поэтически-художественные интерпретации или подходы геральдики. При этом каждая новая попытка рассматривать «антураж» портрета оказывалась непроизвольно вставленной в стереотипические рамки уже имеющихся. За ёмким историографическим анализом отошлем читателя к работам Г. Я. Голенченко, Е. Л. Немировского, С. Ю. Темчина [4; 9; 14].

В чем же причина «неразрешимости» тайны Скорины? Мы уже писали о необходимости отвлечься от хаотического рассмотрения «совокупности» всего портрета Скорины и разделить, условно говоря, его объекты на «предметы» и «знаки» [19]. И те, и другие, безусловно, являются символами. Помимо книг, кувшина, плетеной корзинки, пюпитра («лектерн», «лектус» или «лютрин» от лат. lego – читать) и рушника с изображением «затмения» (который должен рассматриваться отдельно как «знак»), свечи с рефлектором, пчелы/мотылька/мухи, песочных часов, армиллярной сферы, к группе предметов следует отнести также и одежду Скорины (университетская мантия, круглый берет, соответствующие его рангу доктора медицинских наук), а также недавно установленный факт его безусости, который гораздо более отвечает образу ренессансного интеллектуала, чем ранее почти канонизированные «усы» [2; 27, р. 139–142; 30]. Вещи, которыми Скорина сознательно окружил себя на портрете, не только являются идентификаторами рода занятий, интересов, пристрастий и социального статуса, но и несут на себе отпечаток контекста образов и интеллектуальной «моды» эпохи Ренессанса. При этом возможные схожести в наборе предметов скориновского портрета и, например, «Меланхолии I», «Св. Иеронима» 1514 г. А. Дюрера (или более ранних версий «Св. Иеронима» 1492 и 1511  гг.), отмечаемые исследователями, не являются прямыми заимствованиями, а лишь представляют общий символический фон европейского интеллектуала эпохи Ренессанса.

Даже беглый взгляд на скориновские издания позволяет увидеть, что Скорина начинал свое, как он сам пишет, «тружание»[1] не только талантливо, но и амбициозно. Ведь его перевод и издание Библии (с латыни, при использовании текстов еврейских, греческих, текстов Чешской Библии 1506 г. или Пражской Библии 1488 г.) на старобелорусский вернакуляр/руський/рутенский[2] был масштабным проектом и прекрасно вписывался в «модные тренды» его времени. Звучащие порой мнения о некоем «отставании» деятельности Скорины по сравнению с «Европой» по причине того, что он издал «лишь» Библию в то время как в Европе широко публиковались философские, географические трактаты, не принимают во внимание главного – практически любое культурное явление или размышление Ренессанса было выстроено вокруг библейских и христианских мотивов, и именно Библия была в то время абсолютным европейским «бестселлером».

Тогда, в XVI в., феномен книгопечатания счастливо «встретился» с ренессансным гуманизмом – и в результате родились два магистральных течения в книжной культуре. Это, во-первых, переоткрытие главной книги того времени – Библии, и рост числа новых латинских переводов, конкурирующих с Вульгатой и комментирующих ее на основе греческих и древнееврейских текстов [28, р. 22–24] (самые яркие примеры – это греко-латинская версия «De Novum Testamentum» (впоследствии «Instrumentum») Эразма (1516), Комплютенская Полиглотта того же времени (1522) и, конечно, христианская Каббала). Во-вторых, это рост тенденции, направленной на служение широкому кругу людей, на приближение Библии к народным языкам и ее переводы на вернакуляры. Так, во Франции в 1476 г. Гийом Ле Руа (Guillaume le Roy) издает Новый Завет, переведенный на французский с Вульгаты, и лишь в 1530 г. Жак Лефевр д’Этапль (Jacques Lefèvre d’Étaples) издает всю Библию. На германских землях издание Библии, переведенной на немецкий с греческой версии Эразма и древнееврейского и связанное с именем Мартина Лютера, происходит также в 1522 и 1534 гг.

Деятельность Франциска Скорины совершеннейшим образом «подпадает» под обе эти тенденции – перевод, комментарии, издание, а также актуализация, «осовременивание» Библии. Он сам прекрасно это осознает – и потому оставляет нам свое послание в виде портрета, где в антураже, в предметах, задействован арсенал европейского ренессансного интеллектуала. С другой стороны, при взгляде на его портрет невозможно не заметить деталь, которую Скорина не просто включает, но и располагает в самом центре композиции, намеренно акцентируя ее, – «пюпитр», за которым Скорина работает в Праге в 1517 г., а именно тогда и не позже создается его портрет, демонстративно покрыт традиционным «посполитым» вышитым рушником. Да еще с его «фирменной» эмблемой «затмения»!

Получается, что Франциск Скорина на своем портрете, с одной стороны, декларирует себя как интеллектуала европейского Ренессанса, а с другой – дает нам знать о своей принадлежности к «людям посполитым», для которых его «тружание» и предназначено. Эта его двойственность, пограничность, принадлежность двум мирам (по оценкам многих историков не таким уж полярным, если Беларусь была частью Европы…) должна стать нашей, так сказать, путеводной звездой и в понимании мира знаков Скорины.

Скорина пошел на беспрецедентный шаг, поместив свое изображение среди текстов Библии. Справедливости ради, следует признать, что «прецеденты» портретов издателей в печатных изданиях Библии были и до Скорины. В качестве примеров можно привести портреты Э. Гинара, Ф. Марколини, А. Мануция, Дж. Уайта, Дж. Дэя, Г. Рау. Тем не менее такого полного фигурного портрета, датированного и подписанного, мы не находим ни в одной из печатных книг начала XVI в. [26, р. 686–699]. Делая это и повторяя свое имя систематически во всех своих предисловиях и послесловиях/колофонах, он, очевидно, не просто стремился к славе, но хотел донести до своего читателя некое важное послание. Как доверительно разговаривает он с читателем в своих текстах: «братия моя русь», «мой любимый приятелю», «дружа», сколько личных чувств и веры выражает, как искренне, подчеркивая, что принял эстафету от св. Иеронима, переводчика и комментатора Библии, пытается втолковать и научить! В противоположность Леонардо да Винчи, стремившемуся зашифровать свои записи и изобретения, Франциск Скорина делал все, чтобы сделать библейские тексты более понятными, растолковать, раскодировать их для люда посполитого.

В данной статье мы попытаемся изменить перспективу изучения скориновской символики, руководствуясь тезисом о том, что Скорина нисколько не стремился мистифицировать или скрыть свои взгляды, а напротив, хотел сделать их максимально прозрачными для читателя. Более того, нам представляется необходимым изучение символики и гравюр скориновской Бивлии не взятыми по отдельности, per se, а в контексте того содержания, которое они самим Скориной призваны были иллюстрировать.

Исходя из этого, вновь обратим внимание на его портрет, точнее, не столько на сам портрет, сколько на то, где он расположен. Казалось бы, его локализация давно известна – на последних листах Книги Иисуса Сирахова (л. 82) и 4-й Книги Царств (л. 242), непосредственно после эпилогов, своего рода колофонов, написанных самим Скориной. Однако, важнее посмотреть на содержание предисловий к этим двум книгам, где находится портрет. В первом случае Скорина рассказывает о легендарном инициаторе перевода Септугианты и меценате Александрийской библиотеки Птолемее II Филадельфе, который «таковый убо былъ милосник наукы и мудрости, иже болей избрал оставити в науце и въ книгахъ вечную славу и паметь свою, нежели во тленных великих Царскыхъ сокровищахъ»[3].

Ниже по тексту, еще более очевидно, что Скорина видит себя продолжателем дела и Птолемея, и семидесяти двух переводчиков Септугианты, которые «учили мудрости» и самого Иисуса Сирахова, и св. Иеронима («Герасима-презвитера»): «Прото ж и я для похвалы божией и для посполитого доброго и розмножения Мудрости, Умения, Опатрености, Разуму и Науки приложилъ есмъ працу выложити Книгу сию на рускый языкъ».

То же наблюдаем и во втором случае, в «Предословии… въ Книги Перъвыи Царствъ»: по пути Моисея, Форонея, Гермеса Трисмегиста, Солона, Ликурга, Нумы Помпилиуса (мы еще вернемся к этому списку), продолжая деятельностью апостолов, Скорина подчеркивает свою преемственность и важность своего перевода Библии на «руский». И в конце, по завершении библейского текста, добавляет колофон: «Того же Ученага Мужа Франциска Скорины в лекарских наукахъ доктора» и… размещает свой портрет на последнем листе – таким образом ставя свою подпись.

Существует и другой портрет Скорины (на который указывают П. В. Владимиров, В. Ф. Шматов и П. Войт). Расположенный в Книге Премудрости Божией, этот портрет совершенно традиционен для европейцев – достаточно посмотреть на подобное изображение того же лионского издателя Этьена Гинара (Etienne Gueynard) 1512 г., вписанное в гравюру Богоматери в Библии, изданной им в 1512 г. [26, р. 690]. Как и там, издатель изображен коленопреклоненным, получающим божественное благословение. Скорина видит себя транслятором божественного знания для «людей посполитых» – и это титульный лист Книги Премудрости, непосредственно следом за которым идет предисловие, где Скорина вновь ссылается на св. Иеронима, комментатора и переводчика Библии, Вульгаты.

Судя по расположению его портрета, всегда присутствующей подписи, апелляциям к толкователям и переводчикам Библии, по всему его «объяснительному» стилю и доверительному тону, Скорина хотел сделать свое послание предельно прозрачным, очевидно, не рассчитывая, что через полтысячелетия ученые будут ломать копья по поводу его содержания!

При этом наш по-европейски образованный, владеющий несколькими языками и подчеркивающий свое происхождение интеллектуал Скорина, многократно цитирующий ведущих мыслителей прошлого и его времени, в своем «центральном», знаковом «Предъсловии… во всю Бивлию рускаго языка», следуя за видением апостола Иоанна о «книгах, написанных внутрь и зовнутрь» (Откр. 5:1), констатирует: Библия имеет несколько уровней – для одного она источник душевного спасения, а для другого – исследовательское поле, «яко река дивная мелка – по ней же агнець брести можеть, а глубока – слон убо пливати мусить» [13, с. 46]. Развивая эту мысль, Скорина делает такое наблюдение: «Написаны суть воистинну сие Книги внутрь духовне е разумеющимъ о тайнахъ превеликихъ божиих… Написаны теж и зовнутрь, понеже не толико Докторове а Люди вченые в нихъ разумеють, но всякий человек простый и посполитый, чтучи их или слухаючи, можеть поразумети, что есть потребно к душному спасению его…» (курсив наш. – О. Ш.) [13, с. 45–46].

Потому Скорина размещает на своем портрете не только визуальные символы – предметы для понимания «зовнутрь», но и знаки – для понимания «внутрь». При этом, возвращая читателя к нашему тезису о скориновском стремлении к максимальной «прозрачности», и символы-предметы, и символы-знаки должны были, будучи вписаны в общий контекст предисловия и библейского текста, понятными и очевидными для современников, как для людей «простых и посполитых», так и для «докторов и людей вченых».

Мы совершенно солидарны с литовским исследователем С. Темчиным, который в своей новаторской статье, говоря о причинах проблем в интерпретации символики скориновского портрета, высказывает мысль о том, что «большинство этих объяснений основано на общем предположении, что данный знак (треугольнообразный знак на портрете Ф. Скорины. – О. Ш.) имеет мирское значение и соотносится либо со Скориной, либо с людьми, имевшими отношение к нему самому и/или его изданиям. В связи с этим примечательно распространенное мнение, что на рассматриваемом гравюрном портрете нет ни одной религиозной детали… Такой подход анахроничен, поскольку отражает психологию современных исследователей и не учитывает библейского контекста, в который портрет помещен самим издателем» (курсив наш. – О. Ш.) [15, с. 149]. К этому следует добавить и контекст того интеллектуального поля, в котором находился Скорина (и который казался Скорине абсолютно очевидным для читателя – его современника); он прослеживается в текстах самого Скорины, в наборе упоминаемых им имен авторитетов, цитат, а также непосредственно в тех мыслях, которые он сам акцентирует.

Из собственно «знаков» (их на портрете три – «затмение», «треугольник», «трапеция»[4]) «затмение» как знак, ассоциирующийся с собственной «подписью» Скорины, не встречается чисто в «скориновском» виде нигде больше в европейском книгоиздании, и мы можем лишь говорить о его возможных (в том числе и геральдических) истоках, о тех вдохновениях, которые инспирировали Скорину для его создания [18, 19]. В то же время, найти соответствие (и объяснение) знакам «треугольника» и «трапеции» представляется возможным, «пристально» читая самого Скорину. 

Треугольник: «В сей Книзе Всее прироженое мудрости зачало и конець; бог вседержитель познаванъ бываеть»

Итак, «треугольник». Попытки многих исследователей раскрыть содержание этого знака неизменно наталкивались на то, что хотя среди издательских знаков скориновской эпохи встречается множество похожих изображений, точно такого же нет. Поиски похожих знаков с точки зрения аналогии в геральдике, астрологии, мистике также не давали результата, так как опирались на критерий «похожести», в то время как многие «похожие» версии все равно остаются не такими же.

Недавняя статья С. Темчина объясняет знак «треугольника» как «Тау-крест, вписанный в равносторонний треугольник», аргументируя это тем, что «равносторонний треугольник, расположенный вершиной вверх, является одним из наиболее древних символов Троицы… Единство трех разных, но идентичных сторон и углов, символизирует равенство лиц Святой Троицы – единого и нераздельного Бога» [15, с. 149]. Скорина, по мнению автора, скомбинировал этот треугольник с Т-крестом, который является «одной из наиболее архаичных форм креста, имеющей целый ряд синонимических названий, в том числе: ветхозаветный крест, прообразовательный крест, египетский крест, адвентный крест, крест св. Антония Великого» [15, с. 149]. Более того, поскольку «св. Франциск Ассизский (†1226), основатель ордена францисканцев, сделал Тау-крест, прежде ассоциировавшийся со св. Антонием Великим (†356), своей эмблемой и личной подписью», мы можем обнаружить «опосредованную, но вполне ясную связь с францисканской традицией и личным именем Франциска Скорины» [15, с. 150].

Такое объяснение, хоть и кажется заманчивым, имеет некоторые недостатки, главный из которых – вопрос: «Для чего?». Для чего Франциск Скорина комбинирует «два описанных выше элемента»? С. Темчин считает, ссылаясь на такой авторитет в области церковной символики, как Ф. Р. Веббер, что «оба этих элемента по отдельности и их сочетание известны как церковные символы и описаны в соответствующей литературе» [15, с. 149]. Тем не менее в энциклопедическом справочнике Ф. Р. Веббера мы не находим именно такого сочетания знаков «Тау-креста» и «треугольника». Ф. Р. Веббер пишет о комбинациях на церковной вышивке «равностороннего треугольника и креста», однако этот крест – «тонкий латинский крест с цветочным орнаментом концов и заплетенным в него равносторонним треугольником. На ризах иногда можно увидеть тонкий Цветочный крест (см. главу о Кресте), греческий по форме, внутри равностороннего треугольника с золотым кругом бесконечности» [42, с. 47] (ил. 1).

Ил. 1. Латинский крест с цветочным орнаментом концов и вплетенный в него треугольник. Webber, F. R. Church symbolism; an explanation of the more important symbols of the Old and New Testament, the primitive, the mediaeval and the modern church. Introduction by R. A. Cram. 2^nd ed. / F. R. Webber. – Cleveland: J. H. Jansen Pub., 1938. – P. 45

В свою очередь, «Тау-крест» в этом справочнике не фигурирует нигде в сочетании с «треугольником»: «Тау-крест – крест пророчества и воздвижение моисеевого змея на нем является знаком Иисуса Христа. В соответствии с этим, такой крест использовался на фиолетовых покрывалах алтарей и кафедр в сезон Адвента (предрождественского ожидания. – О. Ш.) и на церковных объявлениях о специальных предрождественских службах». [42, с. 104].

Таким образом, идея о том, что знак со скориновского портрета является «Тау-крестом, вписанным в равносторонний треугольник», ставит нас перед проблемой: для чего Скорина изобретает эту новую фигуру, пользуясь какими-то сложными ассоциациями? Можем ли мы найти в текстах самого Скорины доказательства или указания на смысл такой ассоциации символов? Почему Скорина, обычно обильно цитирующий отцов церкви и «ученых мужей» (как мы покажем ниже), нигде не упоминает ни имени Франциска Ассизского, своего церковного «патрона», в честь которого он был назван[5] и чей знак, по предположению С. Темчина, воспроизводил на своем портрете, ни даже историй-поучений, с ним связанных [23; 29; 39]?

Неужели Скорина, стремящийся оставить по себе память, намеренно «запутывает» читателя и зашифровывает свое имя как нечто запретное в «Тау-крест, комбинированный с равносторонним треугольником»? Это противоречит всей направленности текстов Скорины, его постоянному стремлению разъяснять, толковать и доносить свои знания до читателя и потомка (а мы не сомневаемся в этом по причине самого расположения портрета и акцентирования Скориной его преемственности с античными и христианскими носителями Знания, от Моисея, Гермеса Трисмегиста до блаженного Иеронима, по тому, как подчеркнуто тщательно выписывал он свое имя и звания).

Версия, предлагаемая С. Темчиным, представляет большой интерес тем, что осмысливает символику Скорины именно в религиозном контексте. Тем не менее, она, как и предыдущие, не объясняет главного – смысла этой символики, поскольку изначально основывается на предположении, что Скорина намеренно ее изобретал, «криптовал».

Мы предлагаем посмотреть на проблему интерпретации скориновской символики иначе (в случае собственно «треугольника», маркирующего не только портрет, но и гравюры, виньетки, встречающиеся на общем титульном листе ко всей Бивлии, в Книгах Бытия, Исход, Левит, Числа, в Малой подорожной книжке и в Апостоле) и отталкиваться от идеи о том, что глубоко верующий и предельно искренний Скорина ее не шифровал, но лишь хотел обозначить свою работу, свое «тружание» известными и понятными для его современников стилизованными визуальными сигналами.

Не будем томить читателя – речь пойдет об уже высказывавшемся в нашей ранней статье предположении о том, что скориновский «треугольник» напоминает издательский знак Йохана Велденера (учителя первого достоверно известного издателя в Дании Готфрида ван Гемена[6]) и является стилистическим оформлением библейского «от Альфы до Омеги» или, точнее, древнеиудейские «Aleph» и «Tav» [19].

Следует отметить, что в западноевропейской религиозной культуре это знак прижился давно. Так, любой турист, оказавшись в Барселоне, не сможет пройти мимо ее главной туристической достопримечательности – храма Саграда Фамилия, прекрасного долгостроя, выполненного по проекту каталонского архитектора Антони Гауди. На фасаде Страстей этого храма перед самым входом посетителей встречает колонна со скульптурой Христа-мученика. А над входом расположен знак, который привлечет внимание всех скориноведов (ил. 2).

Ил. 2. Вход в Храм Святого Семейства со стороны Фасада Страстей. Барселона. – Режим доступа: https://commons.wikimedia.org/wiki/File:AlphaOmega.jpg. – Дата доступа: 15.05.2018

Все путеводители говорят об этом знаке как о «стилизованном знаке Альфы и Омеги». Однако, знак Альфы и Омеги выглядит иначе в его классическом «греческом прочтении» (ил. 3).

Ил. 3. «Альфа и Омега» на фасаде Церкви Св. Жака – Св. Кристофа, Ла Вилетт, Париж (Église Saint-Jacques-Saint-Christophe de la Villette, Paris). Фото автора

Тем более, что сам А. Гауди неоднократно его употреблял и всегда одинаково традиционно – AΩ (ил. 4).

 Ил. 4. А. Гауди. Альфа и Омега. Слева: Алтарь Бокабелла (Altar para el oratorio Bocabella), Барселона. – Режим доступа: http://www.antonigaudi.org/altar-bocabella-1890-691.html. – Дата доступа: 15.05.2018. Справа: Крипт Колония де ла Гюэл (Crypte de la Colonia Güell, Santa Coloma de Cervello), Санта Колома де Сервелло. – Режим доступа: https://www.gaudidesigner.com/fr/colonia-guell.html. – Дата доступа: 15.05.2018

Как получилось, что на входе фасада Страстей высечены именно «А» и «Т»? Дело в том, что в тех материалах, которые остались после смерти А. Гауди и которыми пользовался через десятки лет архитектор Жозеф Мария Субиракс (Josep Maria Subirachs), содержалось лишь указание на этот знак, но на самом эскизе руки Гауди его не было (большая часть материалов погибла в испанской войне).

Уже в 1980-е гг. Ж. М. Субиракс, который наряду с другими известными деятелями искусств, поначалу критиковал проект Гауди (тогда уже покойного) за вычурность и излишнюю пышность и даже подписал петицию против продолжения строительства храма, оказался назначенным на пост главного архитектора. Как следствие, Субиракс проделал большую работу по упрощению стиля. В своем минималистском проекте фасада Страстей он пользовался инструкциями Гауди об «Альфе» и «Омеге», которые должны были передать значение пришествия Христа в мир людей и его жертвы, искупающей прошлые грехи Ветхого Завета и объединяющей Ветхий и Новый Заветы, но умышленно задействовал только строгие прямые линии. Отсюда – «А» и «Т», греческие «Альфа» и «Тау» и ветхозаветные «Алеф» и «Тав», но переданные буквами латинского алфавита.

Такая репрезентация («Алеф» א – первая буква древнееврейского алфавита и «Тав» ת – последняя его буква) квинтэссенции божественного, «я есть начало и я есть конец», издавна использовалась в ветхозаветной традиции. В Новом Завете она представлена в «греческой версии» первого и последнего символа алфавита в Откровении Иоанна Богослова («Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, который есть и был и грядет, Вседержитель», Откр. 1:8), видение которого о книгах Библии как написанных «внутрь и зовнутрь» Скорина раскрывал в уже цитировавшемся нами «Предъсловии… во всю Бивлию рускаго языка». Сочетание תא встречается в Ветхом Завете в сотне мест, часто в ассоциации с Яхве (YHVH יהוה), и наряду с другими буквами, данными по преданию древним евреям от бога и заключающими в себе суть, идею сущего, божественное откровение, на протяжении многих веков являлось источником вдохновения иудейской религиозной традиционной философии – Каббалы.

Предполагая реакцию читателя, возможно ассоциировавшего Каббалу с магией, мы предпочитаем уточнить. Речь пойдет о христианской Каббале, основы которой были заложены в конце XV в. В начале XVI в. христианская Каббала в связи с работами таких ее представителей, как Марсилио Фичино, Джованни Пико делла Мирандола, Иоганн Рейхлин, не только «вошла в моду», но можно сказать, была на её острие.

Идея обращения к Ветхому Завету и трудам иудейских философов, их книгам толкований Зохар, Йетцира, Бахир возникла в XV в. на волне общего ренессансного стремления к первоисточникам; в русле того же обращения шли переводы, проверки и комментарии иеронимовой Вульгаты, которую обвиняли в недостоверности. Собственно, главной целью первых христианских каббалистов был поиск подтверждения самой сути христианства в книгах Ветхого Завета при помощи методов каббалистического толкования алфавита, идей пифагорейства и античной классической философии. И вот что утверждает Пико делла Мирандола: «Nulla est scientia quae nos magis certificet de diuinitate Christi quam Magia et Cabala» [Никакая иная наука не может нас более убедить в божественности Иисуса Христа, чем магия и Каббала] [31, p. 194].

Именно в этот интеллектуальный «бульон» попадает Франциск Скорина в Падуе. Здесь же, в Падуе, в 1480-е гг. побывал и Пико делла Мирандола. Приехав туда семнадцатилетним, он обучался под влиянием профессоров Николетто Верниа и конвертированного в христианство иудея Элия дел Медиго [43, p. XVII–XX]. Учитывая стремительную карьеру вундеркинда Пико и его преждевременную смерть, именно эти годы студенчества в Падуе были решающими в его становлении как ученого. Падуанский университет в начале XVI в. является «рассадником» идей аристотелизма и аверроизма, и Пико делла Мирандола, впитавший эту классику вместе с эзотерикой Ветхого Завета, приходит к идее необходимости изучения еврейского языка как первоосновы божественной сути в Библии. После знакомства во Флоренции с Марсилио Фичино и неоплатонизмом, двадцатитрехлетний Пико намеривается осуществить амбициозную программу: создать универсальную философию, своего рода «микстуру» идей Платона (М. Фичино), Аристотеля, христианства и… методов Каббалы[7].

В то время как советская историография традиционно подчеркивала «гуманистический характер» философии Пико делла Мирандола, опираясь главным образом на его «Речь о достоинстве человека», путь, проделанный Пико в течение отпущенных ему тридцати лет и чуть более одного года, был гораздо сложнее.

С одной стороны, в своих «900 тезисах» (Conclusiones philosophicae, cabalisticae et theologicae. – Roma: E. Silber, 1486) Пико доказывал, что человек, которому Богом дана свобода воли, должен идти по пути совершенствования и к возведению его в иерархию ангелов. Именно в этом порядке, а не так, как в традиционной патристике «от серафимов» появляется эта иерархия у Пико: «Ангелы, архангелы, начала силы, власти, господствия, шестокрилатыи и многоочитые херувимы и серафимы». Именно эта молитва Франциска Скорины в «Акафисте пресладкому имени… Исуса Христа» им самим подписана при помощи акростиха.

С другой стороны, посредством сложных нумерологических расчетов (каждая буква еврейского алфавита имеет не только эзотерический смысл, но и цифровое значение) Пико заложил начала традиции христианской Каббалы и поисков цифрового и абсолютного значения имени Бога и имени Иисуса.

В качестве источников Пико делла Мирандола опирался на труды отцов церкви, но одними из главнейших для него были, безусловно, Зохар и другие каббалистические сочинения, а также и послания и предисловия Иеронима, Павла, Откровение Иоанна Богослова, Книги Левит, Чисел и Ездры [38, р. 124–143; 43, p. 81–151]. Последняя звучит особенно актуально в связи с историей, которую мы узнаем у самого Скорины.

В своей «Предмлъве ко четвертыи книги Ездрины учителя», не изданной, или изданной, но потерянной и существующей лишь в позднейшей рукописной копии, Франциск Скорина, объясняя читателю, почему он решает издать Четвертую книгу Ездры, не входящую в христианский канон Библии, говорит в своей манере, как обычно предельно открыто:

Ни едино моуже не буди то чюдно иже еси и четветыи книгы Ездрины меж иными закона божия книгами положена сут. Писовано пред тыми часы Бивлии много вьсякими литерами, а николи же там не были положены кроме точию двох последних главъ. Тое сталося ест за тоую причиноу, и же сии книги несут оу великой важности, яко иные а ниже сут приаты от церкве святыа, токо певнея ко иншии, ани теж межи книгами жидовскими обретаются. Але оу жыд про то докторове святии читалися книгы сиа. И в зацности их имели и их поживали, яко въ своих книгах чиневати о них изменку. И зваща святыи Герасим, и Сидорие, и Брито, а за наших часовъ люди оучененаа Пикоу и Мирандоула, и такожде и иные мнози. А поневажю же посполите в латинских библиях их же тисноут, книгы сии покладаются межи иными. Тогда не есть слоушно але пригодно их был и въ славянъских положени были. А понеже бо покладается и творит причину знамениту а о Христе Исусе сыну божием аз влаща о его двоем пришествии и того ради комоу ж бы имели быти приемнии, читай их о имени божием. Аминь [9, с. 402].

До сих пор в данном высказывании исследователи видели лишь подтверждение факта эрудированности Скорины, поскольку «упоминание о Пико делла Мирандола – прямое свидетельство знакомства Франциска Скорины с трудами этого знаменитого итальянского ученого эпохи Возрождения» [9, с. 402].

В свою очередь, мы бы хотели расставить акценты иначе и выделить следующие тезисы, которые вытекают из этой скорининской цитаты:

1. Некоторые книги Ездры, как считал Скорина, не были переведены, но еврейскими авторами осмысливались.
2. При этом от «жид про то докторове святии читалися книгы сия».
3. Св. Иероним, Исидор Севильский, Брито (Теодорик из Шартра / Thierry de Chartres, Иоганн Скотт Эриугена / Johannes Scottus Eriugena или Беда Достопочтенный / Venerable Bede?) и Пико делла Мирандола и «иные мнозе» их изучали.
4. Пико делла Мирандола упоминается в ряду «людей ученых наших часов».
5. Эти Четвертые книги Ездры содержат «причину знамениту», знаки пришествия Иисуса Христа; и потому специалист, который захочет («будет приемна») может «читать их об имени божием».

Тот факт, что Скорина упоминает здесь имя Пико, действительно означает многое. Дело в том, что во времена Скорины имя Пико делла Мирандолы было известно и окутано своеобразным ореолом, однако совсем немногие осмеливались называть его «ученым мужем» и тем более цитировать. Этот «знаменитый итальянский ученый эпохи Возрождения» тогда считался своего рода «l’enfant terrible», он уже при жизни попадал под запреты со стороны официального Ватикана, погиб при странных обстоятельствах, а его «900 тезисов» практически не издавались! В 1486 г., когда Пико их публикует, вызывая на диспут в Риме всех ведущих философов и богословов, практически весь тираж этого произведения был конфискован, а Папа Иннокентий VIII, издавая по этому поводу специальную буллу, недвусмысленно произнес: «Этот молодой человек хочет, чтобы его сожгли» [22, р. 132]. Пико, пытавшегося укрыться в Нидерландах, арестовывают во Франции, но даже там, вместо того, чтобы искать прощения, он пишет «Апологию» (издана в Неаполе), где вновь аргументирует свои главные тринадцать тезисов – те самые, которые более всего ему инкриминировались – и включает в нее бόльшую часть «Речи о достоинстве человека», открывавшую «900 тезисов»[8]. Хотя перед самой смертью, в 1493 г., с восшествием на престол нового папы Александра VI, обвинения в ереси были сняты с Пико, это имя воспринималось, если не с подозрением, то как минимум с противоречивыми чувствами. Несмотря на свою сегодняшнюю славу, «Тезисы» Пико делла Мирандола, где содержались идеи о Каббале, в эпоху, когда жил Скорина, переиздавались лишь один раз – в 1532 г. (Нюрнберг), т. е. уже после выхода в свет скориновских изданий [24]. «Omnia opera», изданные племянником Пико, Жанфранческо, в Венеции в 1498 г., содержали только «Речь о достоинстве человеке» (впервые напечатанную Жанфранческо за два года до этого, в 1496 г., в его комментариях о Пико («Commentationes»). В последующих изданиях сочинений, вплоть до нюрнбергского 1532 г., «900 тезисов» не включались [25, c. 251].

Слава к Пико делла Мирандола как к учёному, известность к идеям его «Речи» пришла гораздо позже [24]. Называть его «ученым мужем», ставить его имя в одном ряду со св. Иеронимом или Исидором Севильским, могли лишь те, кто не только читал и хорошо знал его произведения, но и разделял его взгляды. Например, Иоганн Рейхлин. Не его ли имеет в виду Скорина под «и такожде и иные мнозе»?

В 1490 г. И. Рейхлин во время своего второго путешествия в Италию (в 1482 г. Рейхлин совершил свой первый визит туда и был представлен Платоновской академии Марсилио Фичино) знакомится с Пико делла Мирандола. Проникнувшись идеями использования каббалистики в христианстве, Рейхлин публикует «De verbo mirifico» в 1494 г., где цитирует и говорит о своем восхищении Пико; в 1506 г. выходит «De rudimentis hebraicis» (учебник еврейского языка, без знания которого невозможна каббалистика) [35]; в 1517 г. появляется его всеобъемлющая «De arte cabbalistica» [34, p. 64]. Если об этом последнем произведении Скорина мог и не знать в 1517–1519 гг., то первые два были ему, очевидно, известны.

Именно И. Рейхлин пишет о четырех книгах Ездры и о том, что «творит причину знамениту и о Христе Исусе сыну Божием аз влаща о его двоем пришествии» и именно у него мы можем, «кому ж бы имели быти примнии, читать их о имени божием». В своем «De Verbo mirifico», оформленном как диалог между философом Сидонием, иудеем Барухом и христианином Капнионом (им самим), Рейхлин обосновывает скрытое наличие имени Иисуса в самом главном слове Ветхого Завета – тетраграмматоне Яхве (YHVH), превращая его постановкой буквы «Шин» («S» и «Sin») в пентаграмматон YHSVH [36].

У Иоганна Рейхлина мы также находим не только транслитерацию, но и пример атрибуции букв еврейского алфавита латинскими буквами (ил. 5).

Ил. 5. Транслитерация знаков еврейского алфавита и их атрибуция латинским буквам. Johannes Reuchlin. Principium libri de rudimentis hebraicis. – Pforzheim: Thomae Anshelmi, 1506. – Р. 5. Bibliothèque nationale de France

Нам думается, что именно этот учебник еврейского языка И. Рейхлина, пользовавшийся большой популярностью в начале XVI в., мог послужить Скорине, наряду с иеронимовыми комментариями, источником для фонетической передачи оригинального звучания названий еврейских букв для его предисловия к Плачу пророка Иеремии[9]. Более того, именно здесь у И. Рейхлина, тщательно использовавшего и развивавшего мысли св. Иеронима, мы и встречаем идентификацию букв еврейского алфавита с латинскими буквами – от «Алеф» до «Тав», от «А» до «Т».

Указания-подсказки о значении, которое придавал Франциск Скорина еврейскому языку и о том знании, которое он содержит, рассыпаны в его текстах; он повсюду приводит еврейские названия и термины. По логике Скорины, следовавшего, повторимся, традиции о том, что библейские тексты, продиктованы Богом, а потому сакральны и содержат самого Бога: «В сей Книзе всее прироженое мудрости зачало («Альфа»/«Алеф». – О. Ш.) и конець («Омега»/«Тав». – О. Ш.); бог вседержитель познаванъ бываетъ» («Предъсловие доктора Франъциска Скорины с Полоцька во всю Бивлию руского языка») [13, с. 46]. Собственно, деятельность христианских каббалистов и была направлена на познание Бога, о чем и свидетельствует Скорина: «Многими и различными обычаи господь бог писма и науку намъ, людемъ своимъ, далъ и дава от початку света даже и до сего дня» («Предословие доктора Франъциска Скорины с Полоцька в Книги перъвые Царств»; курсив наш. – О. Ш.) [13, с. 32].

Здесь же, в предисловии к Книгам первым Царств, Скорина упоминает и Гермеса Трисмегиста (Меркурий Тримеист) – фигуры знаковой для Пико делла Мирандола и Иоганна Рейхлина, и этот факт невозможно игнорировать (кстати, Гермес Трисмегист у Скорины оказывается в компании Форонея – легендарного древнегреческого царя, о котором он мог прочитать, пожалуй, только у Платона в «Тимее»). В своем первом тексте – предисловии к Псалтыри 1517 г. Скорина пишет о значении псалмов. Конечно, мы не можем оспаривать мнение большинства о том, что здесь Скорина следовал известной «Беседе на первую часть первого псалма» Василия Великого[10], однако невозможно не заметить факт близости этого скориновского отрывка также и к тексту Пико делла Мирандолы, опиравшегося, в свою очередь, на Отцов Церкви, в том числе и на Василия Великого [32, р. 139.]

Эти слова Пико относятся к книгам Ездры, которые он считал важнейшим источником Каббалы, и в частности, именно к Четвертой книге Ездры: «Это книги науки Каббалы. Эти тома, как справедливо провозглашал Ездра ясно и с самого начала, содержат в себе смысл понимания – иными словами, невыразимую теологию сверхсознательного божества – печать мудрости, которая является точной метафизикой постигаемых и ангельских форм, и рекой науки, представляющую собой самую прочную философию естественных вещей»[11]. Не правда ли, похожие отзвуки находим и у Скорины?

И именно Четвертую книгу Ездры, несмотря на то, что она считается апокрифической, решает перевести Франциск Скорина! Равно, как и Притчи Соломона, также источник христианских каббалистов, поскольку они, как пишет Скорина, объясняя еврейское, греческое и латинское их названия, «понеже иными словы всегда иную мудрость и науку знаменують а иначей ся разумеють, нежели молвены бывають, и болши в собе сокритых таинъ замыкають нежели ся словами пишуть» («Предсловие въ Притчи премудраго Саломона, царя Израилева») [13, с. 21].

Еще одна, знаковая для христианских каббалистов, книга Левит, открывается в издании Скорины гравюрой первосвященника Аарона[12]. В своём «Предъсловии» к ней Скорина проводит мысль Иеронима о том, что здесь «кажъдое слово, и ризы Аароновы и весь чин леувитский небесных тайн волю выдавають» [13, с. 56]. В самой гравюре Скорина явно следует изображению Аарона из «Нюрнбергской хроники» Г. Шеделя (Нюрнберг, 1493), учитывая и другие его заимствования. Сходство совершенно очевидно, но есть и весьма существенные различия (ил. 6).

Ил. 6. Сравнение изображений Аарона у Ф. Скорины и в «Нюрнбергской хронике». Слева:  Франциск Скорина. Книги Леувит Моисеовы. – Прага, 1519. – Титульный лист. Справа: Hartmann Schedel. Liber Chronicarum. – Nuremberg: Antonius Koberger, 1493. – F. XXXIII r.

Как видим, главное отличие между этими гравюрами, помимо более богатого оформления, – наличие в скориновском варианте его фирменного знака «затмения», а также «треугольника А-Т», являющегося квинтэссенцией «воли небесных тайн».

Более того, на этой гравюре мы видим еще одну совершенно примечательную деталь: здесь Скорина смог реально проиллюстрировать то, что Бог наказывал Моисею, передавая священство его брату Аарону (об этом говорится в Книгах Левит), а именно надпись на золотой пластине в форме полумесяца с выгравированным на нем именем Бога (у Скорины: «Клобукъ теже возложилъ на главу его, и на томъ повесил доску злату на ней же вырито было святый господень, якоже повеле ему богъ[13]»; курсив наш – О. Ш.).

Так, в соответствии с этой традицией, на гравюре образца риз Аарона из толкований к Библии Николая де Лира, которая, видимо, и стала источником и для «Хроники» Шеделя, и для Скорины, явственно просматривается это слово – тетраграмматон, древнееврейское имя Бога, состоящее из четырех согласных JHVH («Yod» – «He» – «Waw» – «He» ) (ил. 7).

Ил. 7. Аарон. Nicolaus de Lyre. Postilla litteralis super totam Bibliam Doering. – Straßburg: H. Ariminensis, 1477. – Bd. 1. – F. 128 v

По логике вещей и на «доске златой» гравюры Скорины должен был быть выгравирован тот же тетраграмматон . Однако на «клобуке» у скориновского Аарона четко просматривается буква ש – «Шин» (ил. 8)!

Ил. 8. Франциск Скорина. Аарон (фрагмент). Ф. Скорина. Книги Леувит Моисеовы. – Прага, 1519. – Титульный лист

Именно эта буква, посредством сложных каббалистических расчетов, была вставлена в тетраграмматон YHVH И. Рейхлиным в его «Слове, творящем чудеса» 1494 г. (несколько раз переиздававшемся еще в «пражский период» Скорины), образуя таким образом слово, означающее божественную суть, само Слово – имя Иисуса, прописанное посредством пентаграмматона YHSVH יהשוה [34].

Позже издатель Рейхлина Томас Аншельм воспользовался этой концепцией расширения смысла тетраграмматона в имя Иисуса при создании своего издательского герба – он появляется в колофоне нового учебника Рейхлина «Акценты и орфография еврейского языка» уже в 1518 г. [37, р. 3–38] (ил. 9).

Ил. 9. Деталь колофона. Johannes Reuchlin. De accentibus et orthographia linguae hebraicae. – Hagenau: Thomas Anshelm, 1518. – F. 88 r

Итак, наш Скорина иллюстрирует ветхозаветного Аарона с выгравированным на «доске златой» тем, что должно было означать «святый Господень, якоже повелел ему бог» – пентаграмматоном, символизирующим имя Иисуса, вместо традиционного в Ветхом Завете тетраграмматона. Слева – «фирменный» знак Скорины «затмение». Справа – «треугольник А-Т», означающий «всее прироженое мудрости зачало и конец» и факт того, что «бог вседержитель познаван бывает» («Предъсловие… во всю Бивлию рускаго языка») [13, с. 45].

Несколько ранее Франциск Скорина уже воспроизводил эту гравюру в Книгах Исход Моисеовы («Взоръ ризъ жреческих еже быша на Аароне». Л. 52 об.), где знак «треугольника А-Т», наряду со скориновским «затмением», маркирует ряд других иллюстраций – именно тех, которые рассказывают о том, как древние евреи («их же наполнил есть дух мудрости» (Франциск Скорина. Книги Исход. Л. 67 об.) под руководством бога создавали Храм сведения, кивот или скрыню завета, стол, светильник, требник, «чтобы пак межи простыми людми братии моей хотел яснее разумети» (Франциск Скорина. Книги Исход. Л. 4 об.). Завершает Книги Исход Моисеовы гравюра, в которой «Господь Богъ глаголет к Моисею у Храму Сведения», вновь, естественно, отмеченная знаками «затмения» и «треугольника А-Т».

Скорина на этом не останавливается, и при издании Книг Чисел Моисеовых, рассказывая о походе через пустыню двенадцати племен израилевых, следуя ветхозаветному тексту, говорит о том, как обязаны они беречь Храм сведения. Главными в охране и служении Храму, сохранявшему дух Бога, было племя Левитов. В качестве титульного листа в Книгах Чисел Моисеовых Скорина использует гравюру «Людие Израйлевы с полки своймя около храму божия», где в самом центре изображен Храм сведения, и «поколение Леувиева посреде всея силы сынов Израйлевых бываше». Конечно, читатель замечает, что племя Левитово – откуда вышли и первосвященники после Аарона – хранители знания божьего, имеет хоругви, на которых изображены «затмение» Скорины и знак «треугольника А-Т» (ил. 10).

Ил. 10. Гравюра «Людие Израйлевы с полки своймя около храму божия». Ф. Скорина. Книги четвертые Моисеевы, зовемые Числа. – Прага, 1519. – Титульный лист

Собственно, здесь мы видим своего рода манифест Франциска Скорины: идти впереди, нести братиям своим посполитым божественное знание от «Алефа до Тав», чтобы «знаменующе намъ, Хрестианомъ, иже з великимъ терпениемъ из сего веку темного имамы внийти во царство божие» [13, с. 59].

«Трапеция»: Голгофский крест как символ искупления Христом первородного греха Адама и победы Нового Завета над Ветхим

Рассматривая скориновские знаки-символы, мы убеждаемся, что их использование тесно связано с содержанием его текстов, поэтому за поисками смысла «трапеции» также обратимся к самому Скорине.

Следуя за Иоанном, Павлом и другими отцами церкви, Скорина, хотя и публикует (практически только) книги Ветхого Завета, но постоянно проводит аналогии между ним и Новым Заветом. Во всех его предисловиях обнаруживается живая вера Скорины в то, что весь Ветхий Завет наполнен аналогиями, предвестиями Нового Завета, знаками пришествия Иисуса Христа, его будущих страданий, распятия, воскресенья и искупления.

Так, «Песнь песнямъ» оказывается отражением оригеновской аналогии Церкви-возлюбленной, «невесты и приятелки» при этом «яко бо Евга, мати всех людей, с кости спящего в раи Адама сотворена естъ, тако и Церковъ Христова, мати всех Хрестианъ, з боку висящего на кресте сына божия совершена естъ… А яко по плоти есмо сынове Адамови, тако по духу сынове Христови» [12, с. 27]. В Книге Исуса, сына Навина, Скорина видит «яко бо Исус, сынъ Навинъ, увелъ естъ людей Израйлевыхъ в землю обетованную, тако Исусъ, сынъ божий, уведе верующих в него в царство небесное, еже естъ земля живыхъ», потому что то, «что бо непослушанием первый Адам утратил, то терпениемъ вторый Адам навратилъ, егда на кресте за насъ висяй…» [12, с. 40–41]. В «Сказании… въ Книги втораго закону Моисеова» Скорина подчеркивает, что Моисей уже знал о «законе новом Христове», и этому последнему уготовано «болшему быти». Более того, «теже Моисей, харанящим закон Ветхий, не обецовал толико землю добрую, текущую млеком и медом. Наш же спаситель Исус Христос обецуеть, полнящимъ Закон новый, светое Евангелие, Отпущение грехов, Ласку божию, Дары духа святого, Живот вечный, Царство небесное». Даже в том, как Яков «по тому же учинил, благославляй сыны Иосифовы», положил на младшего «руку правую, а на старейшего левую, крестъ Христовъ ими выобразуя и законъ новый болший быти, нежели ветхий, знаменуя», Скорина видит знак [13, с. 65, 66].

Во многих описаниях, даже пользуясь уже известными комментариями видений пророков (Даниила), явлений и событий Ветхого Завета, Скорина, дабы «размножати хвалу Христову», подчеркивает превосходство Нового Завета. При этом его описания зачастую окрашены не только эмоциональными сравнениями, но и прямо-таки физическими, телесными метафорами. Особенно заметно это в тех случаях, когда он касается темы распятия Иисуса Христа. Так в «Предословии… в Книгу Песнь песням царя Саломона» сказано: «Сий же брак съвершися во время распятия господа нашего Исуса Христа, внегда на кресте висяй и рече: “съвершишася”, там убо венчался ест с церковию своею, и потом предал ест духа своего в руце богу, отцу своему» [13, с. 27]. Скориновское «Предословие… в Книгу Премудрости божией» «отводить насъ от идолопоклонения поганскаго и приводитъ к познанию сотворителя Бога презъ речи видомые, сотвореные от него; теже о похвале честнаго и животворящего креста, о Справедливости божией, о Великости судеб его» [13, с. 31]. В «Предословии… в Книги Исуса, сына Навина» Скорина пишет об Иерусалиме: «…в нем ж спаситель наш Исус Христосъ, сынъ бога живаго, пострадати восхоте за насъ грешныхъ и кровь свою пресвятую вылил и землю тую освятилъ» [13, с. 40]. Конечно, не мог не отозваться своим «Предословием» Скорина, используя благодатную почву видений Книги пророка Даниила, когда надпись на стене во время пира Валтасара, «знаменовало отнятие всея моци бесовское написом и знамением животворящего креста, еже наполнися часу роспятия нашего откупителя» [13, с. 68].

Пусть не покажутся читателю эти цитаты вырванными из контекста – в скорининских текстах можно найти их множество, и указывают они на то, что, во-первых, Скорина акцентировал внимание на превосходстве Нового Завета над Ветхим, часто варьируя мысль апостола Павла «яко о Адаме вси умирают, тако о Христе вси оживуть» (1 Кор., 15:22); во-вторых, всячески подчеркивал силу и знамение «честного животворящего креста». Этот последний связан с долгой христианской традицией. В частности, мы можем говорить о реликвиях-частицах легендарного креста, найденного св. Еленой, о Золотой легенде XIII в., возникшей на основе апокрифического Евангелия от Никодима, о творениях отцов церкви (Иоанна Дамаскина «О кресте»), – о том, что на Голгофе Христос был распят на кресте, сделанном из дерева, выросшего после смерти Адама (семени Древа познания добра и зла или трех пород деревьев).

Иконография «животворящего креста» огромна как в католической, так и в православной традиции. При этом неотъемлемыми атрибутами его были голова Адама, возвышение, символизирующее Голгофу, и титло, на котором было написано INRI – латинское «Iesvs Nazarenvs, Rex Ivdæorvm»: «Исус же, сынъ божий, был ест Царь Июдейскый, яко о том напис иже былъ написаный на животворящем кресте его светчить: Словы Еврейскими – “Егошуа Ноцьри мелехъ егудим”, Словы Греческими – “Исус Оназореос овасилефс тон иудеон”, Словы Латинскими – “Езусъ Назоренусъ рексъ юдеорум”, Поруски ся Сказует “Исус Назорянинъ царь июдейский”» [13, с. 42–43] (ил. 11).

Ил. 11. Слева: распятие Христа на Голгофе, голова Адама. Альбрехт Дюрер. Распятие, 1495–1498. Гравюра на дереве. The Metropolitan Museum. – Режим доступа: https://www.metmuseum.org/art/collection/search/387727. – Дата доступа: 17.05.2018). Справа: Фра Анжелико. Распятие, 1420–1423. Темпера на дереве. The Metropolitan Museum. – Режим доступа: https://www.metmuseum.org/art/collection/search/437007. – Дата доступа: 17.05.2018

В то же время в католической традиции в изображения сцены распятия вводятся орудия Страстей Господних (копье и трость с губкой, смоченной в уксусе); в православии широкое распространение получает так называемый Голгофский крест (ил. 12).

Ил. 12. Слева: православный Голгофский крест. Портал «Православие.Ru». – Режим доступа: http://www.pravoslavie.ru/82445.html. – Дата доступа: 17.05.2018. Справа: «трапеция, увенчанная крестом», фрагмент портрета Скорины (Франциск Скорина. Книга Премудрости Исуса, сына Сирахова. – Прага, 1517. – Л. 82)

В контексте высказываний убежденного и искреннего христианина Скорины, стилистическое цитирование им Голгофского креста на своем портрете выглядит совершенно естественно. Воспринимая себя как «последовника» Иеронима, переводя на «руский» язык текст Священного Писания, данного Богом, в котором заключена божественная суть «от Алефа до Тава», он добавляет совершенно очевидный для своих посполитых современников символ Голгофского креста – как знак христианства вообще, искупления Христом первородного греха Адама и победы Нового Завета над Ветхим.

Такой знак должен был быть понятным для современников Скорины [8]. Голгофский крест широко использовался как в православной литургии (антиминсы, монашеское облачение), так и в повседневности для освящения домов и церквей, – достаточно взглянуть на его многочисленные изображения той эпохи (ил. 13).

Ил. 13. Голгофский крест в XVI в. Слева: резной крест, 1576. Дерево. Использовался при освящении часовни Николая Чудотворца в Вологодской обл. (Бобринский, А. А. Народные русские деревянные изделия: Предметы домашнего, хозяйственного и отчасти церковного обихода. Фотографии П. П. Павлова / А. А. Бобринский. – М., 1911. – Вып. 8. Табл. 112. № 1). Справа: антиминс 1557 г. Атлас, шелковые, золотые и серебряные нити. Шитье. Сергиево-Посадский музей-заповедник. Инв. № 404). – Режим доступа: http://www.museum-sp.ru/include/eksponat_detail.php?EID=916. – Дата доступа: 17.05.2018

Размещая стилизованный Голгофский крест на своем портрете, Скорина, во-первых, декларировал свою приверженность Христу и тем ценностям, которые были связаны с Голгофским крестом («победу» Нового Завета над Ветхим Заветом, воскрешение Христа и искупление им Адамова греха, указание на путь в Царствие Божие). Во-вторых, как мы видели по его «прикладным» функциям в православии, Голгофский крест освящал весь издательский проект Скорины. Это, кстати, соответствовало западноевропейской традиции издателей использовать различные марки-знаки в виде креста/четверки/перевернутой четверки, унаследованной еще от ремесленников и торговцев, освящавших таким образом свой бизнес и предохранявших его от невзгод (напр., «4» была символом того же тетраграмматона, а перевернутая «4» защищала от чумы) [21, p. 79–80] (ил. 14).

 Ил. 14. «Четверки» в издательских знаках. Слева: издательский знак Бертольда Рамбольта (Philippe Renouard. Les marques parisiennes des XVe et XVIe siècles. – Paris: Champion, 1926. – P. 956). Справа: издательский знак Хью Синглтона (William Roberts. Printers’ Marks. A Chapter in the History of Typography. – London: George Bell G. & Sons, 1893. – P. 83)

Итак, все это время мы пытались приблизиться к пониманию скориновской символики, располагая ее «в контексте» и опираясь на «пристальное чтение» текстов самого Скорины, человека эрудированного, просвещенного в вопросах христианской философии (в том числе христианской Каббалы), глубоко верующего в божественную суть Библии и торжество Иисуса Христа. В этой перспективе, использование им «треугольника А-Т» и «Голгофского креста» выглядит, на наш взгляд, вполне убедительным.

Следует сказать особо о несколько схожей, но вместе с тем совершенно отличной и по посылу, и по выводам, интерпретации «трапеции», которая была предложена С. Темчиным. Он предположил, что этот знак Скорины был изображением Голгофского креста над ветхозаветной скинией [14, р. 152–168].

Остановимся отдельно на этой гипотезе. Краеугольным камнем, фактором-катализатором идеи Темчина о том, что трапеция (увенчанная крестом) на портрете Скорины – это скиния Ветхого Завета, стала челобитная попа Лазаря московскому царю Алексею Михайловичу («великое церковное слово» 1668 г., записанное в 1669 г.), описанная Ф. Н. Добрянским. Приведем здесь этот документ, опубликованный Добрянским в 1882 г. (ил. 15)

Ил. 15. Типографическое воспроизведение рисунка и описание челобитной попа Лазаря (Добрянский, Ф. Н. Описание рукописей Виленской публичной библиотеки, церковно-славянских и русских / Ф. Н. Добрянский. – Вильно: Тип. А. Г. Сыркина, 1882. – С. 244).

Итак, «в начале написанъ крестъ Христовъ, а под ним сень ветхого закона, и свидетельство да не изспразднится крестъ Христовъ. Совершенный крестъ Христовъ» (курсив наш. – О. Ш.). По бокам изображения имеется следующая запись: «Копие со крестном гвоздие и иная в нихже живоносное христово распятся тело. Приидете поклонимся». Внизу под изображением расположены аббревиатуры, некоторые из которых сам Лазарь расшифровывает фразой: «Еретицы таковии и прочии латыни крестную сень почитаютъ креста въместо» (курсив наш. – О. Ш.).

Из этого рисунка и разъяснительной надписи С. Темчин делает вывод о том, что поп Лазарь называет «изображаемый объект ветхозаветной скинией, которая показана здесь с головой Адама и над которой возвышается Голгофский крест с орудиями Страстей Господних – копием (слева) и тростью с губкой (справа)» [14, с. 155]. Отсюда, из 1668 г., автор экстраполирует смысл скинии Ветхого Завета на трапециевидный знак Скорины 1517 г., нивелируя таким образом как контекст самого церковного раскола, так и прошедшие сто пятьдесят лет.

Мы умышленно выделили курсивом выражение Лазаря о крестной сени и предлагаемый С. Темчиным смысл его как ветхозаветной скинии. Но имел ли в виду поп Лазарь ветхозаветную скинию, говоря о латинянах, которые почитают крестную сень вместо совершенного креста Христова? Полагаем, что у читателя уже возникли догадки по поводу этого тезиса Лазаря, но все же за ответом обратимся к контексту того времени, когда челобитная Лазаря была написана, к самому попу Лазарю, соузнику в пустозерской ссылке протопопа Аввакума, а также к нашему знаменитому соотечественнику Симеону Полоцкому.

Поп Лазарь, соратник Аввакума (вместе с попом Никифором, иноком Епифанием и дьяконом Фёдором), оппозиционер реформе Никона 1650–1660-х гг., был осужден в 1667 г. в Москве большим церковным собором с участием русских и греческих иерархов как еретик. По решению соборного суда все пятеро были сосланы на север, в отдаленный острог Пустозерск. Вскоре Никифор умер, а остальные из ссылки начали писать и рассылать послания и трактаты в защиту старой веры. В 1682 г. все четверо были сожжены, окончательно отколов старообрядческую церковь [11, с. 7]. Челобитная попа Лазаря царю Алексею Михайловичу, самого неизощренного, по выражению Д. Иловайского, из всех четверых, написанная им еще в 1666 г., тем не менее, разошлась в многочисленных списках [5, с. 325]. Один из них и опубликовал Ф. Добрянский в 1882 г.

Обратимся к пунктам разногласий старообрядцев (и Лазаря) с реформами Никона. Среди них было, во-первых, изменение манеры класть крестную сень, т. е. креститься (поскольку в двуперстном крестном знамении два протянутых перста означали две природы Христа, а пятый, четвертый и первый – Троицу). Вводя троеперстие, Никон, по мнению сторонников старого обряда, пренебрегал человеческим естеством Христа. Во-вторых, старообрядцы обвиняли сторонников реформ в предпочтении двусоставному «латинскому кресту», «ляшскому крыжу» вместо трисоставного шести- или восьмиконечного креста. Крест, считали они, должен символизировать троичность, и в качестве доказательств ссылались на Голгофский крест (по уже приводимой легенде, составленный из трех дерев или выросший из головы Адама) [11, с. 18].

С целью показать правильный крест поп Лазарь в своей челобитной помещает изображение «совершенного креста Христова», Голгофского креста. С этой же целью внизу от креста изобличает он «еретицов таковых и прочих латинов», которые «крестную сень почитают креста вместо», т. е. вместо настоящего креста используют четырехконечный и осеняют себя крестом неправильно.

Чтобы ответить на обвинения, содержащиеся в челобитных Никиты и попа Лазаря, – Московский собор заказывает разбор их сочинений вначале Паисию Лигариду, а потом, не удовлетворившись его версией, поручает Симеону Полоцкому написать свое опровержение [5, с. 327]. Так появляется известный «Жезл правления», в котором Симеон, среди прочих отвечает своим «возобличением» на Лазарево «обличение 21», формулируя его как обличение «о истиннем крестнем знамении, како подобает архиереом люди благословляти и всем на себе крестное знамение воображати двема персты» [12, с. 291–292].

Хотя изображение Лазарем Голгофского креста в целом показательно, поскольку демонстрирует распространенность и значение его в православном мире даже спустя полтора столетия после Франциска Скорины, тем не менее, мы не можем использовать ни его рисунок, ни фразу Лазаря о «крестной сени» («…крестную сень почитают креста вместо») для рассуждений о скориновской символике, как это делает С. Темчин. Более того, как мы показали, написанная совсем в ином контексте, она оказывается вовсе не связанной ни с ветхозаветной скинией, ни с дароохранительницей, ни с Ковчегом Завета, и тем более, не свидетельствует о том, что «особое почитание изображения креста над скинией (“крестной сени”) в западной традиции казалось восточнохристианскому автору чрезмерным» [14, с. 160]. Такие выводы, как и проводимые С. Темчиным аналогии «трапециевидной фигуры» под крестом на знаке Скорины с кивотом или табернакулом, которая в западноевропейской традиции «часто увенчивалась крестом», или туманное сходство прямоугольных предметов церковной утвари со скориновских гравюр (большей части по Николаю де Лира и «Хронике» Г. Шеделя) с «трапецией» на его портрете, нам представляются неправомерными.

Знак, употреблённый Скориной на его портрете, не является Голгофским крестом над скинией. Он является самим Голгофским крестом. Отсутствие на скориновской «Голгофе-трапеции» ступенек не играет роли для доказательства – мы уже показывали, что многие репрезентации Голгофского креста также не имеют ступенек (ил. 16).

Ил. 16. Прославление креста. Оборот двусторонней иконы из Новгорода «Спас Нерукотворный». Конец XII в. Дерево, темпера. Третьяковская галерея. – Режим доступа: https://artsandculture.google.com/asset/saviour-made-without-hands-the-reverse/RQGiT4QLbta_HQ. – Дата доступа: 18.05.2018

Думается, что и отсутствие такого элемента, как «голова Адама», говорит лишь о технических, типографских, особенностях – трудно представить себе, как в знак такого размера на портрете можно было бы вписать «голову Адама». С другой стороны, представляется крайне важным наблюдение С. Темчина о четырехконечном, двусоставном кресте, который «оказывается связанным скорее с западной, чем с восточнохристианской традицией» [14, с. 164]. При том, что двусоставный крест использовался и в православной церкви, он был более характерен в Западной Европе. Это наблюдение Темчина прекрасно согласуется с достаточно синкретическим характером текстов Скорины, гетерогенным набором приводимых им авторитетов и цитат, а также общим, «пограничным», «европейско-посполитым» его статусом в культуре.

Это еще раз генерализирует представление о Франциске Скорине, работавшего в контексте европейского Ренессанса для «братия моя русь».

Выбирая символы, которые могли бы подчеркнуть его собственные мысли или разделяемые им идеи, в предисловиях и даже собственно в тексте самого перевода, Скорина, таким образом хотел дать ими дополнительные «пояснения». Так, некоторые пассажи в его текстах и детали иллюстраций прямо содержат отсылку к христианской каббалистике. Включая в антураж своего портрета максимальное количество атрибутов учености своего времени – учености именно ренессансной, если судить по армиллярной сфере, песочным часам или мантии, – сам доктор Скорина отождествлял себя с контекстом Ренессанса. Размещая символы-знаки, он также очевидно намеревался акцентировать свои взгляды и значение своего «тружания» – как продолжатель дела Иеронима и транслятор библейской квинтэссенции божественного, отраженной в Библии от Альфы до Омеги, от Алефа до Тав, и как убежденный христианин, верящий в новозаветное воскрешение Христа, искупление им первородного греха Адама, воскрешение, спасение им в его подвиге всех людей и победы Нового Завета над Ветхим, символом которого был Голгофский крест. Последний вскоре Скорина перестает употреблять, предположительно, в связи с сотрудничеством с иудейскими книгоиздателями в пражский период своей деятельности [3; 7; 14, с. 165; 41].

Вытекающая из текстов самого Скорины и контекста окружающей его среды, такая интерпретация символики представляется нам открывающей широкие перспективы для повторного чтения, «перепрочтения» Скорины. Предполагающая коллективные усилия и междисциплинарный, «симбиотический» подход, она направлена на ликвидацию «разрыва между философами и историками» [18, с. 11], а также геральдистами, добавляем мы. «Пристальное чтение» позволяет видеть множество траекторий, на основании которых нужно выбрать правильный путь, и тогда, как писал Франциск Скорина про весь свой труд в «Предъсловии… во всю Бивлию рускаго языка», пусть «разумнейшие поправят».

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] «Прото ж я, Франциско Скорина, меновал есми ту вси тыи писма зособна, абы есте ведали, иже на стороницах кажных книг моего тружания пописаны суть светки или згоды кратце имены сих вышей именованых писм» («Предословие доктора Франъциска Скорины с Полоцька въ Книги Перъвыи Царствъ») [13, с. 33].

[2] Дискуссия о том, на каком языке была напечатана Бивлия Скорины не входит в нашу задачу. В качестве помощи для решения этой, зачастую не лингвистической, проблемы отошлем читателя к «примиряющей» статье С. Мунда, который предлагает критерии названий, во всяком случае, для франко- и англофонов [33, р. 13–27].

[3] Тут и везде цитаты предисловий Франциска Скорины сверены с оригиналом и приводятся по изданию: [13]. Цитаты Скорины из текста «Бивлии руской» приводятся по оригиналу.

[4] Монограмма «МЗ» здесь не рассматривается.

[5] Английский исследователь Г. Пикарда в 1992 г., исходя из самого имени Скорины, а также из факта упоминания о нем в записях с экзаменов в Падуе как о «бедном», высказывается в пользу идеи о принадлежности Франциска Скорины к нищенствующему ордену францисканцев. Этот «францисканский след» в падуанских документах представляется нам ложным, поскольку в Актах защит докторских степеней Падуанского университета 1501–1525 гг. (Acta Graduum Academicorum ab anno 1501 – ad annum 1525. Ed. Forin, Elda Martellozzo. Instituto per la storia dell’Università di Padova. Padova: Antentore, 1969) такая формулировка – «pauper» встречается у множества других кандидатов при прохождении первого этапа стандартной процедуры защиты Gratia, при этом во многих случаях совершенно недвусмысленно оговариваются условия освобождения или облегчения суммы оплаты за экзамен – и используется термин gratis и amore Dei.

[6] Замечание А. Шаланды о том, что мы отождествляли издательский знак Говарда ван Гемена со скориновским [18, с. 8] не соответствует действительности. Мы говорили о сходстве издательского знака учителя ван Гемена – Йохана Велденера – со знаком «треугольник» Скорины. Именно знак Велденера, а не ван Гемена, был двусоставным и содержал в своей левой части похожий «треугольник». В нашей статье также шла речь о возможных истоках и идеях, послуживших «фоном» для выработки Скориной своего знака «затмения». См. Шутова О. М. Вновь портрет Скорины, или О необходимости «читать» гравюры // Крыніцазнаўства і спецыяльныя гістарычныя дысцыпліны: навук. зб. / рэд.: В. Л. Лiпнiцкая, С. М. Ходзін. – Мінск, 2015. – Вып. 10. – С. 58–80.

[7] Следует сказать особо о том, что в 1990-е гг. была опубликована серия статей английского исследователя Г. Пикарда, в которой он анализирует геральдические символы на скориновской гравюре «Людие Израйлевы с полки своймя около храму божия» с позиций Каббалы [10]. Совсем недавно, уже после завершения работы над нашей статьёй, нам в руки попала рукопись другой работы Г. Пикарды 1992 г. «Francis Skaryna and the Cabala», хранящийся в Архиве Англо-Белорусского общества (Лондон). Мы сердечно благодарим С. Темчина, предоставившего нам возможность ознакомиться с этим текстом, в котором, к великой радости, обнаружилось, что наши изыскания не только не противоречат, но и находятся вполне в духе рассуждений Пикарды. В своей работе английский исследователь призывает рассматривать философию и искусство Ф. Скорины в русле иудейско-христианской мистической традиции, и в частности, Каббалы. Несмотря на этои на блестящий анализ скориновских заставок и заглавных букв с точки зрения каббалистической символики, Г. Пикарда в то же время акцентирует роль францисканской традиции и философской системы Раймонда Луллия (Рамона Лулла) в творчестве Ф. Скорины.

[8] Пико делла Мирандола удалось опубликовать некоторые другие произведения: «Гептапл» («Heptaplus id est de Dei creatoris opere», 1489), «О едином и сущем» («De Ente et Uno», 1491), c синкретической программой философии, объединяющей платонизм, аристотелизм и каббалистическую герменевтику. Его работа, критикующая астрологию (являвшуюся одной из главных составляющих учения его друга Марсилио Фичино), «Disputationes adversus astrologiam divinatricem», вышла посмертно в 1494 г.

[9] По мнению С. Темчина, существует вероятность того, что Ф. Скорина использовал толкования Иеронимом названий еврейских букв опосредованно в изложении бенедиктинского богослова Руперта из Дойца XII в. [16, с. 26] из его трудов «De Trinitate et operibus eius» и «De glorificatione Trinitatis et processione Spiritus Sancti». Однако, учитывая, что эти произведения не издавались в печатном виде до 1524 г. и были достаточно редкими, такая возможность представляется нам минимальной.

[10] «Чему же не научишься из псалмов? Не познаешь ли отсюда величие мужества, строгость справедливости, честность целомудрия, совершенство благоразумия, образ покаяния, меру терпения и всякое из благ, какое не наименуешь? Здесь есть совершенное богословие, предречение о пришествии Христовом во плоти, угроза судом, надежда воскресения, страх наказания, обетования славы, откровения Таинств» [1, с. 15]

[11] Латинский оригинал Тезиса 250: «Hi sunt libri scientiae Cabalae, in his libris merito Esdras venam intellectus, idest ineffabilem de supersubstantiali deitate Theologiam, sapientiae fontem, idest de intelligibilibus angelicisque formis exactam metaphysicam, et scientiae flumen, idest de rebus naturalibus firmissimam Philosophiam esse, clara in primis voce pronuntiavit» [32, p. 264–265] (перевод наш. – О. Ш.).

[12] Скорина использует гравюру Аарона два раза: в Книгах Левит и в Книгах Исход. Любопытно, что приводимое здесь ниже описание золотой пластины на «клобуке» со словами «святый Господень» из Книг Левит, в других изданиях отсутствует («и возложи на увясло противъ лица его дщицу златую освященную святую, якоже повелѣ Господь Моисею», Лев., 8:9). Более подробно описание золотой пластины встречается в Книгах Исход. Ф. Скорина: «Вделаешь и доску от злата чиста, на ней же выриешь деломъ златарским Святый господень» (Франциск Скорина. Книги вторыи Моисеовы, зовемые Исходъ. – Прага, 1519. Л. 54 об.). В иных версиях, в отличие от Скорины, используятся термин «святыня Господня» (Исх., 28:36).

[13] Ф. Скорина. Книги Леувит Моисеовы. – Прага, 1519. – Л. 17.

Список использованных источников

1. Василий Великий. Беседы на Псалмы / под ред. П. К. Доброцветова. – М.: Сибирская Благозвонница, 2014. – 400 с.
2. Войт, П. Новые сведения о деятельности Франциска Скорины в Праге (1517–1519) / П. Войт // Vilniaus universiteto bibliotekos Metraštis. 2015. – Vilnius: Vilniaus universiteto biblioteka, 2015. – P. 339–373.
3. Войт, П. Пражская книжная культура в период деятельности Франциска Скорины / П. Войт // Матэрыялы X Мiжнар. кнiгазнаўчых чытанняў «Кніжная культура Беларусі XVI – сярэдзіны XVII ст.: да 440-годдзя выдавецкай дзейнасці Мамонічаў», Мінск, 17–18 крас. 2014 г. / рэд. Г. У. Кірэева. – Мінск, 2014. – С. 10–22.
4. Галенчанка, Г. Я. Францыск Скарына – беларускі і ўсходнеславянскі першадрукар / Г. Я. Галенчанка. – Мінск: Навука і тэхніка, 1993. – 280 с.
5. Иловайский, Д. И. История России в 5 томах / Д.И. Иловайский. – Москва : Тип. И.Д. Сытина, 1905. – Т. 5. Алексей Михайлович и его ближайшие преемники. – 668 с.
6. Лемешкин, И. Франциск Скорина и Прага 1541 г. / И. Лемешкин // Неман. – 2017. – № 8. – С. 128–149.
7. Лемешкин, И. Библия Пражская (1488) и Бивлия Руска Франциска Скорины. Место печатания / И. Лемешкин // Францыск Скарына: асоба, дзейнасць, спадчына / Цэнтр. навук. б-ка імя Якуба Коласа Нац. акад. навук Беларусі; уклад. А. Груша; рэдкал.: Л. А. Аўгуль [і інш.]. – Мінск: Беларуская навука, 2017. – С. 154–194.
8. Лучшева, З. А. Каталог Голгофский крест в памятниках мелкой пластики из дерева / З. А. Лучшева, Г. А. Ченская. – СПб.: ИПЦ СПГУТД, 2009. – 100 с.
9. Немировский, Е. Л. Франциск Скорина: жизнь и деятельность белорусского просветителя / Е. Л. Немировский. – Минск: Маст. літ., 1990. – 596 с.
10. Пікарда, Г. Алегарычная геральдыка Францішка Скарыны / Г. Пікарда; пер. А. Кудраўцава // Спадчына. – 1992. – № 6. – С. 39–52; 1993. – № 1. – С. 41–52; 1993. – № 2. – С. 58–74.
11. Пустозерская проза. Сборник / ред. М. Б. Плюханова. – М.: Моск. рабочий, 1989. – 364 с.
12. Симеон Полоцкий. Жезл правления / отв. за выпуск А. А. Суша. – Минск: Нац. б-ка Беларуси, 2009. – 398 c.
13. Скарына Францыск. Творы: Прадмовы, сказанні, пасляслоўі, акафісты, пасхалія / падрыхт. тэксту А. Ф. Коршунава, рэд. В. А. Чамярыцкі. – Мінск: Навука і тэхніка, 1990. – 207 с.
14. Темчин, С. Голгофский крест над ветхозаветной скинией на гравюрном портрете Франциска Скорины / С. Темчин // Lietuvos Didžiosios Kunigaikštystės kalbos, kultūros ir raštijos tradicijos: [straipsnių rinkinys]. – Vilnius, 2009. – P. 152–168.
15. Темчин, С. Тау-крест в треугольнике на гравюрном портрете Франциска Скорины / С. Темчин // Францыск Скарына: асоба, дзейнасць, спадчына / Цэнтр. навук. б-ка імя Якуба Коласа Нац. акад. навук Беларусі; уклад. А. Груша; рэдкал.: Л. А. Аўгуль [і інш.]. – Мінск: Беларуская навука, 2017. – С. 146–153.
16. Темчин, С. Франциск Скорина о еврейском алфавите: Иероним Стридонский в версии Руперта из Дойца / С. Темчин // Latopisi Adademii Supralskiej. – Białystok, 2016. – T. 2: Dawna cyrylicka księga drukowan : tworcy i czytelnicy / red. M. Kuczynska. – S. 21–28.
17. Францыск Скарына: асоба, дзейнасць, спадчына / Цэнтр. навук. б-ка імя Якуба Коласа Нац. акад. навук Беларусі; уклад. А. Груша; рэдкал.: Л. А. Аўгуль [і інш.]. – Мінск: Беларуская навука, 2017. – 295 с.
18. Шаланда, А. І. Код Францішка Скарыны. Геральдычныя матэрыялы ў пражскіх і віленскіх выданнях беларускага першадрукара / А. І. Шаланда; Цэнтр. навук. б-ка імя Якуба Коласа Нац. акад. навук Беларусі. – Мінск: Беларуская навука, 2017. – 175 с.
19. Шутова, О. М. Вновь портрет Скорины, или О необходимости «читать» гравюры / О. М. Шутова // Крыніцазнаўства і спецыяльныя гістарычныя дысцыпліны: навук. зб. / рэд.: В. Л. Лiпнiцкая, С. М. Ходзін. – Мінск, 2015. – Вып. 10. – С. 58–80.
20. Эко, У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию / У. Эко. – М.: Петрополис, 1998. – 432 с.
21. Bayley, H. The Lost Language of Symbolism. An Inquiry Into The Orifgin of Certain Letters, World, Names, Fairy-Tales, Folklore, And Mythologies / H. Bayley; 3^d ed. – New York : Barnes and Noble, 1952. Vol. 1. – 375 р.
22. Chastel, A. Pic de la Mirandole et l’Heptaplus. Les Cahiers d’Hermès II / еd. Rolland de Renéville / A. Chastel. – Paris: La Colombe, 1947. – Т. 2. – 220 p.
23. Chélini, J. Histoire religieuse de l’Occident médiéval / J. Chélini. – Paris, Hachette, 1991. – 661 p.
24. Сopenhaver, B. Giovanni Pico della Mirandola / B. Сopenhaver // The Stanford Encyclopedia of Philosophy. – 2016. – Режим доступа: https://plato.stanford.edu/archives/fall2016/entries/pico-della-mirandola. – Дата доступа: 18.05.2018.
25. Crahay, R. Pico della Mirandola (Giovanni). Conclusiones sive Theses DCCCC Romae anno 1486 publice disputandae, sed non admissae / R. Crahay // Revue belge de philologie et d’histoire. – 1976. – T. 54. – Fasc. 1. – P. 251–253.
26. Davies, H. W. Devices of the Early Printers, 1457–1560. Their History and Development / H. W. Davies. – London: Grafton & Co, 1935. – 707 p.
27. Delaunay, P. La vie médicale aux XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles / P. Delaunay. – Genève : Slatkine Reprints, 2001. – 556 p.
28. Gueunier, N. Deux moments-clés dans l’histoire de la traduction biblique / N. Gueunier // Archives de sciences sociales des religions. – 2009. – Vol. 147. – № 3. – Р. 21–39.
29. Leclerc, E. François d’Assise. Le retour à l’Évangile / E. Leclerc. – Paris: Desclée De Brouwer, 1981. – 253 p.
30. 30. Le Gall, J.-M. Un idéal masculin? Barbes et moustaches (XVIe–XVIIIe siècles) / J.-M. Le Gall. – Paris: Payot, 2011. – 381 p.
31. Mirandole, Jean Pic de la. Neuf cents conclusions philosophiques, cabalistiques et théologiques / Jean Pic de la Mirandole / edition établie, traduite du latin et présentée par Bertrand Schefer. – Paris: Allia, 2006. – 288 р.
32. Mirandola, Pico Della. Oration on the Dignity of Man: A New Translation and Commentary / Pico Della Mirandola; ed. by Francesco Borghesi, Michael Papio, Massimo Riva. – Cambridge, New York: Cambridge University Press, 2012. – 308 р.
33. Mund, S. Orbis russiarum: Genès et développement de la représentation du monde «russe» en Occident à la Renaissance / S. Mund. – Genève: Droz, 2003. – 600 p.
34. Price, H. David. Johannes Reuchlin and the Campaign to Destroy Jewish Books / H. Price. – Oxford; New York: Oxford University Press, 2011. – 370 p.
35. Reuchlin, J. Principium libri de rudimentis hebraicis / J. Reuchlin. – Pforzheim : Thomae Anshelmi, 1506. – 624 р.
36. Reuchlin, J. De verbo mirifico. Liber tertius / J. Reuchlin. – Basel: Johannes Amerbach, 1494. – 342 p.
37. Rousse-Lacordaire, J. Verbum mirificum: À propos du nom pentagramme et de la marque de Thomas Anshelm / J. Rousse-Lacordaire // Revue des sciences philosophiques et théologiques. – 2004. – T. 88/1. – P. 3–38.
38. Saif, L. The True Magic and Astrology of Giovanni Pico della Mirandola / L. Saif // The Arabic Influences on Early Modern Occult Philosophy. Palgrave Historical Studies in Witchcraft and Magic. – London: Palgrave Macmillan, 2015. – 284 р.
39. Saint-François d’Assise. Œuvres de Saint-François d’Assise / Introduction A. Masseron. – Paris: Albin Michel, 2006. – 272 р.
40. Voit, P. Český knihtisk mezi pozdní gotikou a renesancí / P. Voit. – Praha: Koniash Latin Press, 2013. Sv. 1 (Severinsko-kosořská dynastie 1488–1557). – 463 p.
41. Voit, P. Výtvarná složka Skorinovy Bible ruské jako součást české knižní grafiky / P. Voit // Umění. – 2014. – Z. 62/4. P. 334–353.
42. Webber, F. R. Church symbolism; an explanation of the more important symbols of the Old and New Testament, the primitive, the mediaeval and the modern church. Introduction by R. A. Cram. 2^nd ed. / F. R. Webber. – Cleveland: J. H. Jansen Pub., 1938. – 413 p.
43. Wirszubski, C. Pic de la Mirandole et la cabale, suivi de Considérations sur l’histoire des débuts de la cabale chrétienne par Gershom Scholem / C. Wirszubski. – Paris: Editions de l’éclat, 2007. – 528 р.

The post Ольга Шутова. «…Абы братия моя русь, люди посполитые, чтучи могли лепей разумети»: пристальное чтение и вопрос о символике Франциска Скорины appeared first on Skaryna.

Евгений Иванов (Eugene Ivanov), пражский художник русского происхождения, в 2017 г. создавший пентаптих известен как автор, который в своих произведениях смело рефлектирует актуалии современного скориноведения. «Муха Скорины танцует дансе» не исключение. Графическая анимация в художественной форме реагирует на статьи «(Не)жданная гостья на портретах Ф. Скóрина» и «Здесь сидела (1517), да улетела (1518): Musca depicta на портретах Ф. Скóрина», с которыми художник имел возможность познакомиться еще в рукописи. Прототипом послужила муха, известная по экземпляру «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова» (5.XI.1517, f. 82r) из Библиотеки Российской академии наук (Шифр: НИОРК, 994 СП) и по изданию Д.А. Ровинского 1884 г.

Словосочетание «танцует дансе» нас отсылает к «Сказу о тульском косом Левше и о стальной блохе». В изложении Н.С. Лескова русские мастера так подковали (испортили) английскую блоху, что та перестала функционировать по назначению – «дансе танцевать». Нечто подобное произошло и с мухой Ф. Скорины: благородная ренессансная musca depicta, превратившись в идеологически надежную пчелу, со временем перестала в глазах читателя двигаться. Сняв подковы неведения, в настоящее время она вновь начинает «бегать».

Итак, муха Ф. Скорины “танцует дансе”…

The post Илья Лемешкин. «Муха Ф. Скорины танцует дансе»: (ре)анимация мухи или долой русские подковы appeared first on Skaryna.

Татьяна Балюк («Практическая необходимость или тайный смысл: функции сокращенных слов в кириллических книгах XI в.», Беларусь), проанализировав сокращения из Остромирова Евангелия, Архангельского Евангелия, Изборника 1073 г., Изборника 1076 г., высказала идею о том, что системы сокращений с титлом возникали поначалу из соображений о сакральном и трансформировались затем, исходя из мотиваций практичности.

Андрей Усачёв («“Элитарный” и “массовый” сегменты книжной культуры России XVI в.: проблемы, перспективы и некоторые итоги изучения», Россия) поделился с коллегами результатами своего колоссального труда по исследованию книжных памятников, создававшихся в 37 городах и местечках и 92 монастырях России в XVI в. Автором были проанализированы 734 выходные записи датированных книг 1500–1600 гг. из 44 архивохранилищ. Географическая локализация, тематика, социальный и возрастной состав заказчиков и исполнителей и, самое интересное, мотивации и характер процесса переписывания библейских текстов – эти и многие другие темы прозвучали для участников секции настоящими открытиями.

То же XVI столетие, эпоха правления Ивана Грозного, но «со стороны фасада»: саморепрезентация московской власти в контексте религии и дипломатии. Константин Ерусалимский («Тринитарное богословие в дипломатических посланиях Ивана Грозного», Россия) фундаментально проанализировал 33 богословские формулы в протоколе дипломатических грамот московской власти за 1542-1584 гг. Выступление, вызвавшее оживлённую дискуссию, подвело вывод о том, что тринитарные инвокации в посольских посланиях развивали идею о заступничестве Святой Троицы, воплощая представления Ивана Грозного о Троице как персональном символе светской власти. В то же время, Богородица и Покров Богородицы в инвокации выдавали авторство или причастность к составлению посланий церковной власти. Примечательно, что в московской дипломатии в правление Ивана Грозного только сам царь допускал прямое обращение к Троице за заступничеством. Однако, «тринитарное богословие в формуляре дипломатических посланий… было привнесено в церемониал под влиянием переосмысления идеи правления в духе симфонии властей…» Многочисленные внешние и внутренние причины «требовали открытых деклараций незыблемости православных догматов. Так и возник особый двуединый культ покровительствующей светской монархии Троицы и Покрова Непоборимой Воеводы – Богородицы».

Основы и механизмы функционирования городской власти в Пинске в конце XVI в. продемонстрировал Александр Довнар («Кніга Паўла Шчэрбіча “Права мейскае” 1581 г. і яе выкарыстанне пінскім магістратам», Беларусь). В своём докладе он показал, что пинский магистрат во многом опирался на работу известного выпускника Ягеллонского университета и впоследствии одного из составителей Литовского статута 1588 г. П. Щербича. Перевод Щербича «Ius municipalae» («Права мейскае») был важным источником магдебургского права для магистрата, канцелярии и писарей, формируя таким образом «юридическое интеллектуальное поле» на белорусских землях конца XVI в.

Доклад Александра Грищенко погрузил участников Конференции в атмосферу XVII в. и доказал, что новые открытия в книговедении всё ещё актуальны. Так, в достаточно известном сборнике Государственного исторического музея Забел.436 (1630—1640) автор обнаружил целый блок ветхозаветных текстов, которые эксплицитно обозначены как «вновь переведённые» от «еврейских книг». Эта «Забелинская подборка» представляет из себя глоссарий к Песни песней, а также библейские фрагменты Чисел, Исайя и Притч. Примечательно при этом то, что в отличие от других фрагментов, «Забелинская подборка» даёт образцы «более чистого старобелорусского языка, хотя и не без церковнославянского влияния. В ней имеются и графико-орфографические, и морфологические, и лексические признаки “простой мовы”.

Михаил Тарелко («Тафсір Нацыянальнай бібліятэкі Беларусі», Беларусь) представил участникам секции ранее неизвестный список тафсира – перевода Корана на польский язык минским имамом ещё в конце XVII в. Исследование этого списка, приобретённого Национальной библиотекой Беларуси в 2016 г., показывает, что он должен датироваться концом XVIII в. Кроме того, анализ его речевых особенностей выявляет, что он был создан на белорусской этнической территории.

Удивительный фрагмент из истории культурных влияний в Беларуси открылся для участников секции в докладе Ольги Баженовой («Книги гравюр французского художника и белорусская монументально-декоративная живопись XVIII столетия», Беларусь). Такой, казалось бы, известный архитектурный памятник, как Несвижский замок, до сих скрывал в себе неожиданную находку – росписи шинуазри («китайщина», chinoiserie) в юго-западной части замка, сделанные при жизни князя Кароля Станислава Радзивилла (Пане Коханку), когда тот ремонтировал замок, ожидая приезда короля Станислава Понятовского. Хотя стиль шинуазри, по нашим стереотипам, не соответствовал вкусам Пане Коханку, видимо, он следовал духу моды. Дело в том, что 18 обнаруженных фрагментов нежной росписи шинуазри восходили к моделям гравюр известного французского художника и законодателя оформительской моды того времени Жана Баптиста Пильмана (Jean Baptiste Pillement).

Об этом же периоде французского влияния на местную культуру и образование рассказала Ольга Полунченко («Роля французскіх перыядычных выданняў у асветніцкай дзейнасці Адукацыйнай камісіі Рэчы Паспалітай», Беларусь). В своём выступлении автор выдвинула гипотезу, что Эдукационная комиссия не только выписывала французские просветительные журналы, но и непосредственно руководствовалась их просветительским посылом.

Сергей Михальченко («Меморандумы вновь образованных государств, представленные на Парижскую мирную конференцию в 1919 г., как исторический источник», Россия) открыл неизвестные страницы в истории белорусского национального строительства. Представители новых самопровозглашённых государств, приглашённые на Парижскую мирную конференцию 18 января 1919 г., готовились к тому, чтобы заявить о себе путём создания т.н. «меморандумов». Эти документы представляли из себя краткое изложение сведений о государстве: что оно собой представляет, элементарные сведения о географии, истории, культуре, экономике. Как и другие, делегация Белорусской народной республики во главе с А. Луцкевичем также представила меморандум с просьбой мирно решить белорусский вопрос. При этом анализ Меморандума Луцкевича показывает, что он использовал известную монографию М. В. Довнар-Запольского «Основы государственности Беларуси» (изданную к тому времени на шести иностранных языках) – в тех разделах, которые касались истории.

Не осталось в ходе работы секции не озвученным и скориноведение.

Ольга Шутова («Бивлия Франциска Скорины и Италия: источники, влияния, вдохновения», Франция), в противоположность общепринятому взгляду на преимущественное влияние немецких источников («Кёльнская Библия», «Хроника Шеделя») на деятельность Скорины по изданию Бивлии Руской, проследила возможные влияния гораздо южнее. На обширном иллюстративном материале автор показала, что источниками, которыми вдохновлялся Франциск Скорина, по всей видимости, были итальянские Библии 1471 и 1490 гг. и ксилографии из книг венецианских издателей. Автор акцентировала, что в оформлении Бивлии Руской, которую издал Франциск Скорина, очевидно прослеживается ренессансный венецианско-падуанский стиль оформления книг. В своём выступлении Ольга Шутова предложила и возможную иконографическую модель, которой руководствовался при заказе портрета Франциск Скорина. Ею она считает гравюру библейского мудреца Соломона, изданную в Венеции в 1488 г. и затем многократно переиздававшуюся. В отличие от других гравюр с изображением сидящих учёных мужей, в т. ч. и «Святого Иеронима в своём кабинете» А. Дюрера, ксилография Соломона совпадает с портретом Франциска Скорины практически во всём: поза, гирлянда, кресло с колоннами на подиуме (производное от распространённого в Италии lettuccio), пюпитр, накрытый «рушником», армиллярная сфера, песочные часы, книги, даже солнце / луна – всё на месте.

Безусловно сенсационным стало ожидаемое и прекрасно анимированное выступление Ильи Лемешкина («(Не) жданная гостья на портретах Ф. Скóрина», Чехия). Пражский исследователь посвятил его невзрачному насекомому, изображённому В (или точнее, «НА») правом нижнем углу портрета Скорины. Как оказалось, сидит здесь именно муха, а не пчела – да-да, МУХА. До сих пор большинство исследователей, несмотря на морфологические признаки, просто отказывались «признавать» это насекомое на портрете просветителя, видя в мухе лишь символ нечистоплотности или суетности и потому подменяя её более «благородной» пчелой. Но почему именно муха? Дело в том, что во времена Скорины изображение мухи, а на самом деле «благородного, с точки зрения художественной эстетики XV—XVI вв., существа из семейства muscae depictae», встречается на многих картинах эпохи Ренессанса. Эта «мода» вошла в историю искусствоведения как один из первых trompe–l’œil – иллюзия, которая позволяла художнику, с одной стороны, продемонстрировать своё мастерство, а с другой – создавала «“двойную систему изображения”, где две взаимосвязанные, но и самостоятельные плоскости имеют тенденцию перекрещиваться». Этот вывод, такой простой и элегантный, казалось бы, лежал на поверхности, однако для того, чтобы его сделать, нужно было рассмотреть портрет, который заказал для себя Франциск Скорина, в контексте Ренессанса! Более того, Илья Лемешкин, проанализировав известные экземпляры скориновского портрета (в «Книге Премудрости Иисуса Сирахова» 1517 г. и «Четырёх книгах Царств» 1518 г.), предположил, что здесь «впервые в простейшей форме здесь был реализован принцип (зоо)кинеографа, создающего оптическую иллюзию движения на бумаге». «По сравнению с единичным творением художника-живописца ксилографическая техника изготовления оттиска предоставляла одно весомое преимущество: толстая муха на печатный лист не только садилась (1517), но и элегантно улетала (1518)». «(Ре)анимацию», выполненную известным пражским художником Евгением Ивановым (Eugene Ivanov), читатель может увидеть здесь: «Муха Ф. Скорины танцует дансе».

К счастью, книжное познание, книговедение, и скориноведение в том числе, не становятся «мёртвыми» и «заскорузлыми» даже вне юбилейных чествований. Так, горячие дискуссии, вызванные выступлением скориноведов, подкрепились презентацией представителя совсем молодого поколения историков Александра Паршенкова («Самапрэзентацыя Францыска Скарыны», Беларусь), который представил аудитории множественные вопросы, связанные с тем, как сам Франциск Скорина представлял себя и как видим его сегодня мы.

Два года, прошедшие после отшумевших торжеств по поводу 500-летнего юбилея издания Бивлии Руской, продемонстрировали не только неослабевающий интерес к изучению жизни, деятельности и наследия, которое оставил Франциск Скорина, но и совершенно свежие исследовательские результаты. Так что, хорошая новость: арсенал наших знаний о Скорине пополняется, а с ним – возникают и новые исследовательские ракурсы, и новые вопросы.

The post Заседание секции «Книжная культура и историческое познание», 29–30 мая 2019 года, Пинск appeared first on Skaryna.

В этом году исполняется 500 лет с момента выхода в свет первой белорусской печатной книги – перевода Библии, выполненного известным белорусским и восточнославянским первопечатником Франциском Скориной.

Несмотря на большую работу, проделанную несколькими поколениями исследователей, в биографии Скорины все еще существуют существенные пробелы. До сих пор не установлены точные даты его рождения и смерти. Неизвестно, где конкретно он приобрёл знания, необходимые для поступления в Краковский университет и для последующей блестящей защиты степени доктора медицины в Падуе. Пока не найдены сведения о пятилетнем промежутке в жизни Скорины после падуанской защиты в 1512 г. до начала печатания книг Библии в Праге в 1517 г. Неопределённым остаётся время после упоминания о нём в качестве королевского садовника в 1539 г. и до 1552 г., когда его сын Симеон получил от Фердинанда I грамоту на имущество, оставшееся после смерти Франциска Скорины. Пролить хоть какой-то свет на эти лакуны в жизнеописании первопечатника могут пока только косвенные письменные свидетельства.

Приблизительной датой рождения Франциска принято считать 1490 г., отталкиваясь от времени его поступления в Краковский университет в 1504 г. Это крайний срок, поскольку в университет могли поступать не ранее, как с 14 лет. Но прекрасная осведомлённость в кириллической письменности и в богослужебной литературе восточного обряда, а также хорошее знание латинского языка, позволившие ему успешно поступить в Краковский университет, но требовавшие и больше времени, склоняют к допущению о более зрелом возрасте юноши в момент поступления – около 17—18 лет. Возможно, был недалёк от истины знаменитый белорусский искусствовед Николай Щекотихин, когда предложил другую дату – 6 марта 1486 года, объяснив печатную эмблему Скорины «Луна Солнечная» как указание на день рождения в момент солнечного затмения в Полоцке [1]. Несмотря на всю неопределенность истолкования эмблемы как указания на момент появления ребёнка на свет, 1485-1486 гг. кажутся более соответствующим временем рождения Франциска.

Немногое известно также о семье Скорины. В инструкции Московского князя Ивана III послу Ивану Беклемешеву к королю Польши и великому князю ВКЛ Казимиру IV Ягеллончику от 18 мая 1492 г. упоминается полоцкий купец Лукиян Скорина [2, с. 45]. Сыном Луки назван Франтишек в записи при поступлении в Краковский университет (1504) [2, с. 57.]. В актах защиты степени доктора медицины в Падуе перед именем отца стоит наречие quondam – «когда-то», «раньше», которое в таких случаях в латинских источниках подразумевало покойных [2, с. 63-72]. Это позволяет предположить, что в 1512 году отца Франциска Скорины, Луки, уже не было в живых. До сих пор не найдены документальные свидетельства о матери Франциска. В декрете короля и великого князя Сигизмунда I от декабря 1518 г. упоминается брат Иван как свидетель на суде Андрея со Львова против виленского гражданина Дашки [2, с. 46]. Как следует из записей претензий кредиторов на имущество Ивана в Познани, он умер перед июлем 1529 г. Как и его отец, Иван занимался торговлей, преимущественно торговлей шкурами. В судебных делах по имуществу Ивана в Познани, а также в делах по недвижимости в Полоцке фигурирует имя его сына Романа. В Познани Роман появляется лично два раза: осенью 1529 г., когда как законный наследник рассчитывался с кредиторами своего отца Ивана, и весной 1532 г., когда освобождал из Познанской тюрьмы своего родного дядю Франциска. В познанском судебном деле 1532 г. отмечено, что Роман прибыл на суд из Гданьска, а в деле по имуществу в Полоцке в 1535 г. сказано, что он «в Немъцах служить» [2, с. 112-115, 123, 128-132]. Возможно, и в другом случае имелся в виду Гданьск, который долгое время был под властью немцев, либо какой-то другой город Западной или даже Центральной Европы, учитывая многозначность термина «немцы» в то время. В любом случае не исключено, что в архивах Гданьска могут сохраняться какие-то материалы о Романе, а возможно, и о его отце и дяде. Кроме сына, Иван имел еще двух не названных по имени дочерей, так как в полоцком деле 1535 г. о его имуществе упоминаются два его зятя Еська Степанович и Михна Овсяник. Еська Степанович, кроме полоцкой собственности тестя, претендовал также и на часть его познанского имущества ранее в деле 1529 г. [2, с. 49-50]. Он же представлен и в актах полоцкой ревизии 1552 г. В этих актах фигурирует также игумен Пятницкого монастыря Васька Скорина, а также Еська Скорина, который в качестве полоцкого советника принимал участие в посольстве в Ригу в 1553 г. [2, с. 51-53]. Неизвестно, были ли они родственниками Франциска Скорины.

Имя Скорины Франциск косвенно указывает на его конфессиональную принадлежность, а также на место, где он мог овладеть латинским языком, необходимым для поступления в университет. Святой Франциск Ассизский, которому он обязан своим именем, как известно, был основателем и патроном Ордена братьев меньших, или францисканцев, которые начали проповедовать на территории Польши и Великого княжества Литовского вскоре после своего основания еще в XIII в. Реформированное их ответвление – францисканцев-обсервантов – было основано Бернардином из Сиены (1380-1444 гг.), который призвал своих последователей нести проповедь и образование. Летом 1453 г. по приглашению короля Казимира IV Ягеллончика и краковского епископа Збигнева Олесьницкого в Краков во главе со знаменитым проповедником Яном Капистраном прибыли несколько монахов из этого ордена. За восемь месяцев пребывания Капистрана у обсервантов было принято 130 новых членов, преимущественно из числа преподавателей и студентов Краковского университета [3, p. 466; 4, s. 10]. Сразу же началось строительство монастыря, посвященного Бернардину из Сиены. По названию монастыря францисканцы-обсерванты в Польше и Великом княжестве Литовском стали называться бернардинцами, в отличие от нереформированных конвентуальных францисканцев. Сообщество стремительно развивалось, возникли монастыри на территории Польши и Украины, а в 1468 г. был основан монастырь в Вильно. Позже, в 1498 г. в Полоцке также был основан монастырь бернардинцев, посвященный Деве Марии с костелом св. Франциска. Административно виленский и полоцкий монастыри входили в состав Польского викариата (с 1517 г. – Польской провинции) францисканцев-обсервантов с центром в Кракове.

Бернардинцы отличались тем, что признавали правомочными все православные таинства, кроме вероисповедания, и не требовали повторного крещения [4, s. 143]. Во многом их деятельность была направлена на примирение двух ветвей христианства: православия и католичества. Высказывалось даже мнение, что именно бернардинцы поспособствовали изданию в 1491 г. в Кракове «Октоиха» Швайпольта Фиоля. По крайней мере, к этому изданию имел непосредственное отношение синдик краковского конвента бернардинцев Ян Турзан [5, s. 171]. То, что Франциск Скорина получил крёстное имя от патрона бернардинцев и позже действовал в том же самом экуменистическом направлении, издавая Священное Писание и богослужебные книги для православных верующих, дополнительно свидетельствует о его связи с полоцкими бернардинцами и обучении у них. Весьма вероятно, что с их помощью он стал также студентом Краковского университета. Его опекуном и вдохновителем на этом пути мог быть Левон из Ланьцута (город находился на востоке от Кракова, входил в состав Руского воеводства, центром которого был Львов). Леон был монахом в Кракове, что документально засвидетельствовано в 1484 году, и где он умер в 1525 г. Он стал первым гвардианом (настоятелем) полоцкого монастыря и управлял им около 15 лет (1498-1512?) [4, s. 179]. Потом какое-то время (до 8 декабря 1512 Г.) [4, s. 182] был кусташем (членом капитула) Виленского конвента. По делам полоцкого монастыря он должен был иметь постоянные отношения с Краковом. Также в столицу викариата Леон из Ланьцута был обязан ездить для участия в капитулах, которые происходили ежегодно, и чаще всего в Кракове, и приурочивались либо ко Дню Святой Троицы, либо к празднику Богородицы 8 сентября и продолжались две недели или даже больше [4, s. 80-81]. Постоянно пребывать в Кракове он должен был, по крайней мере, в 1512-1514 гг., когда являлся руководителем Польского викариата бернардинцев, а также в 1517-1520 гг., когда занимал должность провинциала Польской провинции [4, s. 61]. Связи полоцких бернардинцев с Краковом, а краковских – с Ягеллонским университетом, могли способствовать поступлению туда Франциска Скорины. Возможно, поиски в бернардинских архивах смогли бы пролить свет на этот период в его биографии.

Франциск Скорина поступил в Краковский университет в 1504 г. во время ректорства Яна Амицина, о чем свидетельствует запись в матрикуле за зимний семестр. В числе 120 вписанных в матрикулярную книгу значатся «Франциск, [сын] Луки из Плоцка (Полоцка), [вступительная плата] 2 гроша» и еще три человека из Беларуси: «Венцеслав, [сын] Венцеслава из Слуцка Виленской [епархии], 4 гроша »; «Юрий, [сын] Якуба из Волковыска, 2 гроша»; «Николай, [сын] Андрея из Ошмян, 7 грошей» [6, p. 90-91]. Вступительный денежный взнос колебался от 1 до 8 грошей. Исходя из суммы, внесенной Скориной, можно предположить, что во время обучения он жил в бурсе для бедных. В книге промоций философского факультета, на котором учился Скорина, под датой 14 декабря 1506 г. во время деканства магистра Леонардо с Добшиц помещена запись о предоставлении степени бакалавра: «возведены в степень бакалавра и распределены в следующем порядке по месту: … Фран (циск) из Полоцка, литвин…» в этот же день вместе со Скориной получили степень бакалавра еще пятнадцать школяров, двое из которых – Томаш из Подляшья и Якуб из Эльбинга, – в 1504 г. вместе с ним поступали в университет и были внесены в матрикул  [7, p. 144].

Точно не известно, где находился Франциск Скорина с конца 1506 до осени 1512 г., когда его имя вписано в Акты академических степеней Падуанского университета. В Падую в 1512 году он прибывает уже с титулом доктора свободных наук [8, p. 243-346] и приобретает в Падуанском университете еще одну учёную степень – доктора медицины. За время между двумя этими датами Скорина должен был стать не только доктором свободных наук, но ещё и получить отличное медицинское образование. Кроме того, в последнем падуанском документе от 9 ноября 1512 г. о предоставлении знаков степени доктора медицины он назван секретарем датского короля – secretarius regis Datiae. До последнего времени велись споры по поводу названия Datia, который в древних письменных источниках применялся по отношению к бывшей римской провинции Дакии (сегодня территория Румынии), но во времена Скорины это название означало уже другую страну – Данию. Кстати именно так, rex Datiae, называет себя сам тогдашний король Дании Иоганн-Ганс в документах, выданных от его имени. Белорусские скориноведы Георгий Голенченко [9, с. 94; 10, с. 19-20], Виктор Дорошкевич [2, с. 10], Витовт Тумаш [11, с. 18] уже давно указывали, что под этим термином скрывается именно датское королевство. Недавно этот вопрос еще раз основательно проанализировала Ольга Шутова, придя к такому же мнению [12, p. 27]. Наиболее вероятно, что именно в Дании Франциск Скорина получил степень доктора свободных наук и отличные знания в медицине. На то время в Копенгагене уже действовал открытый в 1479 г. Кристианом I первый датский университет с четырьмя факультетами, одним из которых был медицинский.

Каким образом Скорина, секретарь датского короля, оказался в Италии? Известно, что выпускники медицинского факультета Копенгагенского университета для докторской защиты выбирали обычно либо Падую, либо Монпелье. Кроме того, королевские секретари довольно часто выполняли ответственные дипломатические поручения. Поэтому, по нашему мнению, он прибыл в Италию в составе какой-то дипломатической миссии. Кажется, это подтверждает недавно вновь выявленное письменное свидетельство. Это одна из записей в дневнике папского церемониймейстера Париса Грасси. Оригинал части дневника за 1512 г., где помещена эта запись, по нашим данным, не сохранился, но известен из серии копий этого года и также другого времени, которые хранятся в Ватиканском секретном архиве (10 рукописей), в Ватиканском архиве Отдела литургических празднований высочайшего понтифика (14 рук.), Апостольской библиотеке Ватикана (38 рук.) [13, см.: 14 рук. за 1512 г. из Ватиканских архивов и библиотеки], в библиотеках Рима: Ангелике (1 рук.), Валичелиане (1 рук.), Казанатенской (6 рук.), Коммунальной библиотеке архигимназии в Болонье (4 рук.), Баварской государственной библиотеке в Мюнхене (3 рук.), Национальной библиотеке Франции в Париже (2 рук.). С самой ранней копией в Казанатенской библиотеке г. Рима посчастливилось поработать и нам. Запись датируется 6 августа 1512 г., т.е. за три месяца до награждения Скорины степенью доктора медицины в Падуе.

Парис Грасси рассказывает о приёме папой Юлием II в тот день трёх датских посланников, которые все были докторами и простыми канониками: один из них присяжный секретарь короля, двое других – королевские придворные [14, f. 35v]. Известно, что весной того же года в Риме, в Латеранской базилике, начался V Латеранский собор. О соборе говорилось и 6 августа, в возвышенной речи, с которой обратился к папе от имени короля Ганса его, не названный по имени, секретарь. Среди прочего, выразив преданность папе со стороны короля Дании и Шотландии и их желание присоединиться к Собору, он сообщил, что: «даже владыка русинов и царь татар и готов, которые никогда раньше не опускались до признания ни одного собора, приложат усилия, чтобы теперь они (т. е. русины, татары и готы. – А. Ж.) присоединились к собору, который будет назначен папой, либо согласились с уже назначенным, прося допустить их к одобрению декретов и переустройства Города, Мира и Церкви» [14, f . 35v].

Речь в этом пассаже идёт, безусловно, о великом князе Московии Василии III. Московские великие князья и датские короли с XV в. стремились к политическим альянсам, заключая договоры «о союзе и дружбе», с одной стороны, против Великого княжества Литовского и Польши, с другой – против Швеции и Ганзейского союза. В ноябре 1493 г. подобный договор заключили московский князь Иван III и датский король Иоганн-Ганс. Кроме военного союза, направленного в первую очередь против шведского правителя Стена Стуре и Великого Княжества Литовского, он предусматривал свободный проезд послов, взаимную выдачу перебежчиков (невольников и невольниц, должников, воров, грабителей), беспрепятственную торговлю московских купцов в Дании и датских в Московии [15, с. 1, № 2]. То, что договор выполнялся, показывают документы из более позднего времени. Примерно через год в связи с близким избранием его на должность короля Швеции Ганс просит Ивана III на год или на два воздержаться от враждебных действий против Швеции [15, с. 2 (ссылка)]. В 1501 г. московские послы вели переговоры в Дании относительно урегулирования пограничных недоразумений, обмена пленными, посылки в Московию датских мастеров; обсуждался также вопрос возможного брака сына московского владыки Василия с датской принцессой Елизаветой [15, с. 2, № 3]. В 1506 г. Василий, уже как великий князь Василий III, выражает желание заключить новый межгосударственный договор и отправляет ради этого к Гансу своего посла Истому [15, с. 3, № 4]. Король соглашается возобновить договор и сообщает Василию III о предательстве и восстании в Швеции, а также просит его помочь [15, с. 4, № 5]. Договор был обновлен в том же 1506 г. [15, с. 4, № 6]. В документах от 1508, 1509, 1510, 1513 гг. называется имя датского посланника, отправленного королем Гансом, а потом его преемником на датском престоле Кристианом II в Московию, магистра Давида ван Корана [16, s. 1118, nr. 9322; s. 1128, nr. 9408; s. 1 141, nr. 9515; s. 1180, nr. 9892]. В следующем 1514 г. в Данию с доверительным письмом отправляются послы Василия III: боярский сын Иван Микулин Заболоцкий и дьяк Василий Александров [15, с. 6, № 12].

Несмотря на соглашения с Московией, Иоганн-Ганс параллельно выстраивал дипломатические отношения также с Польшей и Великим княжеством Литовским. В 1505 г. был заключён договор «О дружбе и союзе наисветлейшего господина Иоганна, короля Дании, Швеции и Норвегии, с наисветлейшим Сигизмундом, королём Польши, и между подданными и владениями обоих государств» [17, s. 94, nr. 10501-2]. В 1506 г. с доверительным письмом отправился к королю Польши и Великому князю литовскому Александру тот же самый магистр Давид [18, s. 4, nr. 4]. В 1507 г. из Польши возвращается другой датский посланник Вернер Канник [16, p. 1114, nr. 9285]. Кроме того, предпринимались попытки завязать матримониальные отношения: так, при выборе невесты для датского королевича Кристиана в 1508 г. обсуждалась кандидатура дочери польского короля [18, s. 19-20, nr. 30]. Через год в Данию отправился советник и посол Сигизмунда Ян Кокриц: между обоими государствами был заключён договор «о дружбе, любви и союзе», заверенный несколькими документами с обеих сторон, произошел обмен послами [18, s. 25, nr. 36; 19, s. 61, nr. 14; 20, p. 355-357]. Договор будет возобновлён в 1516 при преемнике Ганса Кристиане II [21, p. 38, nr. 42; p 57, nr. 62; 73-74, nr. 88, 89]. Весьма вероятно, что с одним из таких посольств в Данию и мог попасть Скорина в промежутке между 1506 и 1510 гг. Обычно считается, что Франциск Скорина мог прибыть в Данию в 1509 г. в ходе заключения союзного договора. Однако ничего не мешает нам предположить, что он мог оказаться там и раньше, сразу после получения степени бакалавра в Кракове. Тем более, что в Копенгагенском университете в начале его деятельности чувствовался недостаток как студентов, так и преподавателей, и для привлечения их в Копенгагенскую альма-матер специально выезжали за границу представители короля и университета [22, p. 9-10, 23-24].

В упомянутой записи Париса Грасси отмечается стремление Московии к взаимопониманию с Апостольским Престолом и о присоединении к V Латеранскому собору. В окружении Василия III, сына Ивана III и гречанки Софии Палеолог, которую, кстати, считают католичкой восточного обряда, безусловно, обсуждался и вопрос религиозной унии. Сторонниками унии при дворе Василия III, кроме его матери, были придворный врач Николай Булев, московский казначей и хранитель государственной печати грек Юрий Траханиот, а также его влиятельный отец Дмитрий Траханиот и другие. Иностранные послы, например, посол Немецкого ордена Шёнберг и посол императора Франческо да Колло сообщали в то время, что Московия готова принять унию. Об этом писал папе Юлию II и король Шотландии Яков IV: «прибыли недавно к королю Дании послы императора Руси, которые просили союза и дружбы, и он с большой надеждой на этот союз и на то, что император обратится к священному учению Римской Церкви, благожелательно принял его просьбы и готовился послать своих послов на Русь, которые бы душу императора вознесли от суеверного безбожия, показали на тщетность вероисповедания этого народа, и привели его к настоящей Христовой вере» [23, p. 85, nr. 45]. В записи Париса Грасси мы видим, что датский король, выступая посредником перед папой, не оставлял своих попыток cклонить московского государя к объединению двух ветвей христианства. Но, видимо, дело унии было заброшено после почти одновременной смерти в 1513 г. короля Ганса и папы Юлия II.

Пока не обнаружены документы о поимённом составе датской дипломатической миссии на V Латеранском соборе, созванном папой Юлием в 1512 г., мы не можем с уверенностью утверждать, что секретарём, представленным в тексте Грасси, был Франциск Скорина. Но хронологическая близость двух упоминаний о королевском секретаре, содержание речи перед папой, затрагивавшее вопросы, которые могли быть в компетенции Скорины, и указание на его красноречие (не потому ли, что речь произносил доктор свободных наук?) позволяет считать это весьма вероятным. Дополнительным аргументом в пользу такого допущения может являться присутствие, несмотря на тяжелую болезнь ног, епископа Падуи и президента университета, вице-канцлера папской канцелярии, племянника папы Юлия II, и участника V Латеранского собора кардинала-священника Сикста Гара делла Ровере в Падуе на экзаменах, которые сдавал Скорина [30, с. 23]. Возможно, он был главным покровителем, который устроил и поддержал защиту Скориной диссертации доктора медицины. На первый взгляд, может смущать то, что секретарь и двое других послов названы в дневнике Грасси канониками, но надо отметить, что светскими канониками могли быть магистры и доктора, в том числе и свободных наук. Для содержания преподавателей, кроме платы от студентов, могли назначаться каноникаты, т.е. участие в прибылях, которые получал какой-то храм. Причём такие каноникаты могли назначаться не только по месту нахождения учебного заведения, но также и на родине профессоров [24, c. 79-80].

Возникает вопрос: зачем нужен был Франциск Скорина датскому королю в качестве секретаря, так как известно, что у него было много своих, отечественных? Об этом может свидетельствовать, например, письмо Ганса к папе Юлия II от 11 февраля 1507 года, где он просит передать Шлезвигскую препозитуру и другие церковные бенефиции своему секретарю Гайну и другим своим секретарям [18, p. 16, nr. 24]. Секретарей он использовал в том числе и для дипломатических миссий. Так, в том же году он выдаёт доверительное письмо своему секретарю Тиху, сыну Винсента, к королю Шотландии Якову IV [25, p. 248-249, nr. 43]. И в том же 1507 г. Ганс просит Людовика XII, короля Франции, рекомендовать упомянутого Тиха, своего секретаря, направленного в Парижский университет, какому-нибудь учёному члену королевского парламента, чтобы он изучил обычаи парламента и французский язык [18, p. 19, nr. 29]. В 1510 г. упоминается имя секретаря магистра Эрика Валькендорпа, которого Ганс просит у папы Юлия назначить Нидросским епископом [18, p. 36, nr. 49]. В документе от 1510 г. фигурирует в качестве секретаря, посланного в Московию, уже известный нам магистр Давид [16, p. 1144, nr. 9543]. Два королевских секретаря Андерс Глоб и Иоганн Вульф упоминаются в двух документах, изданных датским королем 5 апреля 1512 года перед самым началом V Латеранского собора [18, p. 49, nr. 74; 8, p. 1171, nr. 9805]. Иоганн Вульф направляется в Вечный Город для получения диспенсации с помощью Сенгаленскага кардинала, для королевского канцлера на занятие двух церковных бенефиций. По некоторым мнениям, Иоганн Вульф должен был возглавлять также датскую миссию на Латеранский собор. Как видим, у датского короля хватало собственных секретарей. Тем не менее, отношения с Россией, Польшей и Великим княжеством Литовским требовали иметь при себе людей, которые владели бы «руским» языком и кирилическим письмом. Еще больше такие лица были необходимы для посольств в вопросах примирения двух ветвей христианства и консолидации европейских стран перед турецкой угрозой, которая тогда была актуальной и требовала привлечения к антитурецкой коалиции Московии, Великого Княжества и Польши. О том, что у короля Ганса была потребность в таких знатоках, свидетельствует его недатированное письмо, вероятнее всего от 1506 года, к Василию III с просьбой прислать к нему пленённого финна Сивора, который знает «руский» язык и письмо и может служить переводчиком [26, s. 97, nr. 150].

Попасть в Данию Скорина мог, как уже отмечалось, либо в 1509 г., когда туда отправилось посольство короля Польши и великого князя ВКЛ Сигизмунда, либо ранее после получения степени бакалавра в Кракове. На то время в Копенгагене уже действовал открытый в 1479 г. Кристианом I первый датский университет с четырьмя факультетами, среди которых был и медицинский. Именно здесь Франциск Скорина мог получить степень доктора свободных искусств и отличные знания в медицине, которые он продемонстрировал на защите в Падуе.

Ольга Шутова и Анатолий Титов, на основе анализа издательских символов Скорины и датского первопечатника Говарта ван Гемен, указали на их очевидную связь и одновременное пребывание в Копенгагене и тем самым привели еще один довод в пользу сакретарства Франциска Скорины именно у датского короля [27, с. 72-74; 28, с. 40].

Вопрос о том, был ли Франциск Скорина в составе датской дипломатической миссии на V Латеранском соборе, и он ли именно обращался с речью к папе Юлию II 6 августа 1512 г., несмотря на ряд косвенных доводов, всё же остаётся открытым до выявления прямых документальных свидетельств. Дальнейшие поиски, на наш взгляд, нужно было бы проводить в Ватиканском секретном архиве среди документов папы Юлия II и датских лоббистов-кардиналов (например, того же Сенгаленского), в датских архивах среди материалов короля Иоганна-Ганса и Копенгагенского университета за 1506-1517 гг., среди дипломатических документов короля Сигизмунда и князя Василия III, а также в архивных собраниях Венецианской республики. Ведь не исключено, что имя Скорины может также фигурировать в составе посольств в Московию, Польшу и Великое княжество Литовское, Венецию.

С 5 до 9 ноября 1512 г. Скорина, как свидетельствуют записи в «Актах академических степеней» Падуанского университета, сдавал экзамены на получение степени доктора медицины. 5 ноября на собрании «Святой коллегии» под председательством вицеприора в церкви св. Урбана ему была предоставлена «милость», как бедному сдавать экзамены бесплатно «из любви к Богу», за что единогласно проголосовали все члены Коллегии. На второй день состоялся пробный экзамен, на котором докторант блестяще ответил на все предлагаемые ему вопросы и прекрасно отклонил все доводы против, а потому «с общего согласия был допущен к личному экзамену в медицине». Личный экзамен он сдавал 9 ноября в присутствии 14 ученых и «проявил себя настолько похвально и очень достойно во время этого своего строгого экзамена, цитируя наизусть заданные ему вопросы и прекрасно отклоняя доводы против, что получил единодушное одобрение всех без исключения присутствующих ученых, и было признано, что он имеет достаточные знания в медицине». После этого Франциск Скорина был торжественно объявлен доктором медицины, а промотор доктор свободных наук и медицины Варфоломей Баризон вручил ему соответствующие знаки медицинской степени. В тот же день также была внесена протокольная запись об этом событии в книгу «Diversorum …» Падуанской епископской курии. Как раз в нём Скорина назван секретарём короля Дании [29, p. 226-228; 8, p. 243-346].

На всех мероприятиях, связанных с получением докторской степени медицины в Падуе, присутствовали и принимали участие в дискуссиях 32 человека: доктора и магистры, студенты, представители духовенства. Среди присутствующих, по крайней мере, три человека могли иметь отношение к книгопечатанию: Бартоломео Санвито (который был связан с венецианской печатью), Антонио де Санчино и Христофор а Линьямин [30, p. 24-26].

После 9 ноября 1512 г. и до 6 августа 1517 года след Скорины вновь теряется. Неизвестно, оставался ли он ещё в должности королевского секретаря. В любом случае, перед защитой в Падуе или после неё, он должен был, в составе дипломатической миссии или самостоятельно, побывать в Венеции. С определённостью можно утверждать лишь, что в это время он занимался подготовкой книгопечатания в Праге. Для этого он должен был заручиться поддержкой отечественных меценатов, а также решить вопросы с техническим обеспечением типографской деятельности в Праге.

6 августа 1517 г. в Праге «Францишек, Скоринин сын с Полоцька, в лекарскых науках доктор, повелел … Псалтырю тиснути». Издав в течение двух лет, помимо «Псалтыри», ещё 22 книги Ветхого Завета, Скорина после 15 декабря 1519 г.должен был вернуться на родину. В 1522 г. он издаёт в Вильно «Малую подорожную книжку», а затем в 1525 г. – «Апостола». После этого его издательская деятельность прекращается по неизвестным причинам. В 1526 г. Франциск Скорина присутствует в качестве свидетеля в Вильно при акте закладки храма и школы в деревне Весичи Гродненского уезда [2, с. 83], а в начале 1529 г. фигурирует в судебном декрете Польского короля и великого князя ВКЛ Сигизмунда по поводу имущества своей жены Маргариты. Жена Маргарита, вдова Юрия Одверника, и не названные по имени дети впервые упоминаются в этом декрете [2, с. 91].

В том же 1529 г. Франциск Скорина от своего имени и от имени Маргариты участвовал в Познани в процессе о разделении имущества умершего брата Ивана и получил часть наследства [2, с. 110-112]. Кроме него в разделе имущества как претенденты принимали участие зять Ивана Еська Степанович, виленский гражданин Яцек Фалькович, купец и познаньский советник Клаус Гоберлянд, а также жена Якуба Корба, в подвале дома которого хранились кожи, которыми торговал Иван Скорина. При исследовании материалов Архива Прусского культурного наследия в Берлине нами были выявлены документы, свидетельствующие о связи двух фигурантов дела о разделе имущества Клауса Гоберлянда и Якуба Корба с прусским герцогом Альбрехтом Гогенцоллерном. 1 августа 1529 г. датируется письмо герцога к Клаусу Гоберлянду по поводу каких-то римских дел [31, f. 42v]. В письме к королю Польши и великого князя ВКЛ Сигизмунда от 2 мая 1527 г. герцог просит короля помочь материально потерпевшему купцу Якубу Корбу [32, p. 218-219]. 1 апреля 1539 г. старейшины Познанского совета обратились к Альбрехту с просьбой помочь детям-сиротам покойного Якуба Корба, которых преследуют кредиторы за долги отца [33, nr. 31]. После рассмотрения дела о разделе имущества в Познани, в конце 1529 или в первой трети 1530 года, Франциск Скорина, как следует из четырех писем Альбрехта, был у него на службе, откуда уже в мае отправился обратно в Вильнюс, захватив с собой врача и печатника герцога. Сначала Альбрехт пишет Виленскому воеводе и канцлеру ВКЛ Альберту Гаштольду и Виленскому совету с просьбой помочь Скорине и защитить его в каких-то семейных и материальных делах, а также даёт ему охранную грамоту [2, с. 95 и последующие]. Но в последнем письме к Гаштольду герцог резко меняет тон и просит повлиять на Скорину, чтобы тот вернул ему вывезенных подданных [2, с. 102]. Евгений Немировский считает, что этими двумя лицами были вывезенные Альбрехтом из Кракова иудеи врач Моисей и его брат Александр, занимавшийся типографским делом. В 1530-х гг. братья снова объявились в Кракове [34, с. 206].

Как следует из анализа корреспонденции герцога Альбрехта, помимо Гаштольда он имел связи с лицами, которые были определенным образом причастны к судьбе первопечатника: виленским епископом Яном, у которого он служил секретарём и который был двоюродным братом герцога, слуцким князем Георгием, который финансировал костёл в Весичах, где свидетелем был Скорина [35, 12 oct., 22 nov.], другими вельможами ВКЛ и Польши. Из переписки, которую активно вёл Альбрехт с королевским канцлером Христофором Шидловецким, мы узнаём о принесенной из Англии в Пруссию «потливой горячке» (лат. sudor anglicus), которая за короткое время унесла здесь около 30 тысяч жизней. В сентябре 1529 г. заболел сам герцог, а также его беременная жена Доротея, дочь датского короля. Только в конце октября обоим удалось справиться с болезнью [32, p. 417-426, 441-444]. Пожалуй, в первую очередь, для помощи от этой напасти и был приглашён в прусский Кролевец-Кёнигсберг Франциск Скорина. Случилось это, возможно, после увольнения с должности личного герцогского врача Вильде, который, по мнению Альбрехта, не уберёг его и жену от болезни и которому он искал замену [34, с. 200]. В письме Кристофа Шидловецкого к Альбрехту от 7 января 1530 г. помещено интересное сообщение: «За книжку, написанную наиосведомлённейшим врачом Вашей августейшей милости, сердечное спасибо и благодарность: эти средства против болезни применяю не только потому, что хочу уничтожить этот наиядовитейший вирус, но также из-за того, что их прислал мне мой господин и брат, который с Божьей помощью избавился от такой большой опасности» [36, nr. 171]. Не была ли эта книжка (сбор рецептов?) написана тем доктором медицины, о котором Альбрехт позже писал в письме к Гаштольду от 25 октября 1529 г.: «Не так давно прибыл под нашу власть прекрасный и многоопытный муж Франциск Скорина из Полоцка, доктор изящных искусств и медицины, даровитый преподаватель, подданный Вашей высокой милости и гражданин наиславнейшего города Вильно. Обратив внимание как на его действительно удивительный талант, так и на его высочайшее мастерство, которое он демонстрирует с удивительным блеском и опытом, видимо, приобретённым, не иначе, как только через свою многолетнюю работу и путешествия ради познания множества наук, мы милостиво приписали его к числу и в круг наших подданных и верных мужей и поставили его в ряд тех, к кому благосклонно относимся» [2, с. 95-96]. Как раз в конце октября 1529 г., когда герцог Альбрехт и его жена пришли в себя от болезни, закончился познанский процесс о разделении имущества Ивана Скорины, и Франциск мог оказаться в Кёнигсберге вскоре после увольнения Вильде и продемонстрировать свое врачебное искусство при дворе Альбрехта. Оставить Пруссию Скорину скорее всего заставили дела в Вильно, где 2 марта 1530 г. случился большой пожар, который уничтожил две трети города. Могло пострадать и имущество первопечатника; звали его на родину также и опасения за жизнь родных, жены и детей [2, с. 95-96].

Через два года в 1532 г. в Познани первопечатник попал в судебный процесс, который начали против него варшавские иудеи за долги умершего брата Ивана, в результате чего он был даже брошен в темницу и просидел в ней около четырех месяцев. Иудеи представили его королю как распорядителя наследством покойного. Только вмешательство в дело сына Ивана, племянника Франциска Скорины, Романа, привело к решению дела в пользу первопечатника и вынесение приговора против истцов [2, с. 125 и последующие]. Последний документ, касающийся этого дела, – охранная грамота, выданная королём Польши и великим князем ВКЛ Сигизмундом I Франциску Скорине, которая датируется 25 ноября 1532 г. После этого мы снова теряем его из виду вплоть до мая 1535 г. Совершенно вероятно, что сразу после пoзнанскаго процесса он перебрался в Чехию. С ним, по-видимому, прибыла туда и его семья.

С 22 мая 1535 г. до 21 июля 1539 г. в переписке по поводу королевского сада в Праге между королем Фердинандом I и пражскими властями упоминается садовник Франциск [2, с. 163 и последующие]. Судя из более позднего привилея от 1552 г., выданного королём сыну умершего Франциска Скорины Симеону Русу, на отыскание и владение имуществом его отца, этим садовником был, как пишет король, «доктор Франтишек Рус Скорина из Полоцка, [который] некогда [жил,]… в этом королевстве Чешском чужестранцем, – ушёл на вечный покой и оставил после себя сына Симеона Руса и определённое имущество, бумаги, долги и прочее ему принадлежащее» [2, с. 185]. Из этого письма мы также узнаем имя одного из сыновей Скорины. Второй сын упоминается в сообщении чешского автора ХVI в. Вацлава Гаека из Либочан о пожаре в Праге, где в 1541 г. в доме Яна из Пухова погиб «подмастерье Франциск, который был сыном доктора Руса» [37]. Ян из Пухова, администратор Пражской епархии, ревностный защитник католической веры в Чехии в ХVI в., был одним из самых известных и влиятельных людей в стране, с которым, без всякого сомнения, должен был быть хорошо знаком Франциск Скорина и которому он отдал на «дядькованье» своего сына [38, с. 65-73].

О втором сыне известно из Рожмберской хроники Вацлава Бржезана – автора конца ХVI – начала XVII вв. Под 1577 года он сообщает: «22 мая священник Иржик Четл, архипрэсвитер Бехинского края и Крумлавский настоятель, окончил жизнь в Крумлове. Он пользовался услугами врача, некоего поляка Симеона по фамилии Рус из Полоцка. Этот настоятель похоронен 24 мая» [2, с. 187]. Более позднее сообщение историка Франтишка Тёплого повествует о деятельности Симеона (Шимона Ровсака) в Йиндржихуве Градце в качестве садовника местного пана Йоахима из Градца. Симеон, который соревновался в этом деле с другим садоводом, крещёным иудеем Якубом, в 1584 году был отправлен на лечение: «… старый садовник Рус из Полоцка Шимон Ровсак, которого из-за его недугов послал милостивый господин в 1584 г. лечиться в Доброй Воде возле Каплицы, дав ему 1 копну и 30 грошей» [2, с. 189].

Недавно нами вместе с докторантом Карлова университета в Праге Павлом Котовым был сделан запрос в областной архив г. Тржебана. В результате поисков, проведенных чешскими архивистами доктором Ладеной Плусаровай и магистром Ганной Железной, были обнаружены два оригинальных документа 1584 года, касающиеся отправки на лечение Симеона Руса. Один из этих документов содержит собственноручную подпись Симеона. Учитывая то, что упомянутые архивы с самого своего основания не ощутили потерь, можно надеяться на новые находки документов, освещающих не только биографию сына первопечатника, но и его знаменитого отца Франциска Скорины. Требуют также новых обстоятельных исследований и архивохранилища тех городов, с которыми связана судьба первопечатника и его сыновей: Кракова, Праги, Падуи, Познани, Копенгагена, Гданьска, Рима и Ватикана, Вильнюса, Риги, Москвы. Научные достижения и находки последних лет дают надежду на обнаружение новых сведений из биографии нашего земляка, доктора свободных наук и медицины, первопечатника и основателя королевского сада в Праге, секретаря и доверительного лица высокопоставленных европейских деятелей, дипломата Франциска Скорины.

Список использованных источников:
1. Шчакаціхін, М. Калі радзіўся Францішак Скарына / М. Шчакаціхін // Полымя. – 1925. – № 5.
2. Францыск Скарына: зб. дакументаў і матэрыялаў / уклад., прадм., камент., паказ. В. I. Дарашкевіча. – Мінск: Навука і тэхніка, 1988.
3. Vita clarissimi viri fratris Joannis de Capistrano, feliciter incipit, per fratrem Nicolaum de Fara, socium ejusdem // Acta Sanctorum. Octobris. T. X. Bruxellis, 1861. – Р. 466.
4. Kantak, K. Bernardyni Polscy / K. Kantak. – T. 1. 1453–1572. – Lwów, 1933.
5. Fijałek, J. Początki cenzuryprewencyjnej w kościele rzymskokatolickim w Polsce / J. Fijałek //Studia staropolskie. Księgaku czci Aleksandra Brücknera. – Kraków, 1928.
6. Album studiosorum universitatis Cracoviensis. T. II. (Ab anno 1490 ad annum 1551) / Ed. curavit Adam Chmiel. – Cracoviae, 1892.
7. Statuta nec non liber promotorum philosophorum ordinis in universitate studiorum Jagellonicz ab anno 1402 ad annum 1849 / Ed. Iosephus Muczkowski. – Cracoviae, 1849.
8. Ghetti, M. C. Il soggiorno padovano di Francisk Skorina / M. C. Ghetti // Manoscritti, editoria e biblioteche all’età contemporanea. Studi offerti a Domenico Maffei per il suo ottantesimo compleanno / Cur. Mario Acheri, Caetano Colli. – Roma, 2006.
9. Галенчанка, Г. Францыск Скарына – беларускі і ўсходнеславянскі першадрукар / Г. Галенчанка. – Мінск, 1993.
10. Галенчанка, Г. Праблемныя дакументы Скарыніяны ў кантэксце рэальнай крытыкі / Г. Галенчанка // 480 год беларускага кнігадрукавання: матэрыялы Трэціх Скарынаўскіх чытанняў / гал. рэд. А. Мальдзіс [і інш.]. – Мінск: Беларус. навука, 1998. Беларусіка=Albaruthenica; Кн. 9).
11. Брага, С. Геаграфічная лякалізацыя жыцьцяпісу доктара Скарыны / С. Брага. – Нью-Ёрк, 1965.
12. Shutava, V. Again about Skaryna in Padua: circumstances / V. Shutava // Belarusian review. – Vol. 27, No. 1.
13. Città del Vaticano. Archivio Segreto Vaticano. Fondo Borghese. Serie I. 889, 890; Città del Vaticano. Archivio dell’Ufficio delle Celebrazioni Liturgiche del Sommo Pontefice. Cerimonieri pontifici. 371, 376 A;Città del Vaticano. Biblioteca Apostolica Vaticana. Barb. lat. 2689, 2798; Città del Vaticano. Biblioteca Apostolica Vaticana. Chig. L. I. 19; Città del Vaticano, Biblioteca Apostolica Vaticana, Urb. lat. 1016; Città del Vaticano, Biblioteca Apostolica Vaticana, Vat. lat. 12268, 12269, 12305, 12412, 12414, 12415.
14. Biblioteca Casenatense in Roma. – Codex, 1594.
15. Датский архив. Материалы по истории Древней России, хранящиеся в Копенгагене. 1360–1690 гг. / сост. Ю. Н. Щербачев. – М., 1893.
16. Regesta diplomatica historiae Danicae. Ser. II. T. 1. – Kjøbenhavn, 1886.
17. Fortegnelse over Danmarks breve fra middelalderen med udtog af de hidtil utrykte. 2. Række / Udg. ved William Christensen. 6. Bind (1505–1510).
18. Kong Hans’s Brevbog // Aarsberetninger fra det kongelige geheimearchiv indeholdende bidrag til Dansk historie af utrykte kilder / Ungivne af C. F. Wegener. Bd. 4. – Kjøbenhavn, 1852–1855.
19. Bilag til kong Hans’s Brevbog// Aarsberetninger fra det kongelige geheimearchiv indeholdende bidrag til Dansk historie af utrykte kilder / Ungivne af C. F. Wegener. Bd. 4. – Kjøbenhavn, 1852–1855.
20. Codex diplomaticus Regni Poloniae et Magni Ducatus Lithuaniae in quo pacta, foedera, tractatus pacis… nunc primum ex archivis publicis eruta ac in lucem protracta exhibuntur. [Ed.] M. Dogiel. T. 1. – Vilnae, 1758.
21. Acta Tomiciana. – T. IV. – Cracoviae, 1855.
22. Regiae academiae Hafniensis infantia et pueritia … ab Alberto Thura. Elensburgi et Altonaviae, 1734.
23. Epistolae Jacobi quarti, Jacobi quinti et Mariae, regum Scotorum… ab anno 1505 ad annum 1545. Vol. I. – Edinburgi, 1722.
24. Суворов, Н. С. Средневековые университеты / Н. С. Суворов; изд. 2-е. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012.
25. Gairdner. Letters and papers illustrative to the reigns of Richard III. and Henry VII. –Vol. II.
26. Nya Kälor till Finlads Medeltidsistoria… / Af Edward Gröblad. Föstasamlingen. –Köenhamn, 1857.
27. Шутова, О. М. Вновь портрет Скорины, или о необходимости «читать» гравюры / О. М. Шутова // Крыніцазнаўства і спецыяльныя гістарычныя дысцыпліны: навук. зб. – Вып. 10. – Мінск, 2015.
28. Цітоў, А. Шляхамі Францыска Скарыны / А. Цітоў. – Мінск, 2016.
29. Acta graduum academicorum ab anno 1501 ad annum 1525 / A cura di Elda Martellozzo Forin. – Padova, 1969.
30. Shutava, V. Again about Skaryna in Padua: Attendees / V. Shutava// Belarusiam Review. – Summer 2015. – Vol. 27, Nо. 2.
31. Берлін, Geheimes Staatsarchiv Preußischer Kulturbesitz. GStA PK. XX. Ostpr. Fol. 42.
32. Берлін, GStA PK. XX. Ostpr. Fol. 48.
33. Берлін, GStA PK. XX. HBA. B 3. Kasten 437 (1525–1547).
34. Немировский, Е. По следам Франциска Скорины: документальная повесть / Е. Немировский. – Минск, 1990.
35. Берлін, GStA PK. XX. HBA. B 2. Kasten 357 (1533, nr. 323–366).
36. Берлін, GStA PK. XX. HBA. B 2. Kasten 360 (1536, nr. 460–509).
37. O nesstiastnee przihodie kteraž gse stala skrze ohen w Menssim Miestie Pražském. – Praha, 1541.
38. Лемешкин, И. В. Франциск Скорина и Прага 1541 г. / И. В. Лемешкин // Palaeoslavica. – 2016. – Vol. XXIV, No. 1.

The post Александр Жлутко. Неизвестные страницы биографии Франциска Скорины appeared first on Skaryna.

Достаточно давно бытует мнение о связи скориновской Бивлии с гравюрами немецких мастеров и даже с «чешской граверной школой» (которой, заметим, в то время, когда создавались гравюры Бивлии Скорины, ещё не существовало). Как «не существовало» и самого Скорины, который «исчезает» на целые пять лет с момента своей защиты в 1512 г. в Падуе, и потом как бы «вдруг» появляется в Праге в 1517 г. и начинает издавать Бивлию с поистине впечатляющей скоростью, видимо, уже имея готовые для печати материалы[1].

Где же «пропадал» наш новоиспеченный доктор медицины Франциск Скорина после своей защиты в Падуе? И почему именно Прагу избрал он в качестве своей следующей «остановки»?

Богемизмы в Бивлии Скорины проанализировал А. Флоровский, указывая на их происхождение от Чешской Библии, изданной в Венеции в 1506 г. И. Лемешкин связал наличие богемизмов в скориновском переводе с влиянием Чешской Библии, изданной в Праге в 1488 г., в той же печатной мастерской, что позже послужила для аренды Скорине[2]. А. Флоровский предполагал, что годы с 1512 по 1517 гг. Франциск Скорина провел в Праге, готовя Бивлию к изданию. Но то послужило катализатором, что подтолкнуло его к поездке именно в Прагу? Версия о влиянии Чешской Библии 1488 г. также не объясняет причины переезда из Падуи именно в Прагу для издания Бивлии.

Представим себе молодого доктора свободных искусств и медицины в Падуе (вассала Венецианской республики). Помимо того, что на его защите присутствовали люди, связанные с книжной продукцией[3], Франциск Скорина повсюду видит «метки» издательского дела: торговля книгами проходила на рынках, площадях, на мостах, и конечно, непосредственно возле самого университета[4]. Хотя в самой Падуе работали как минимум 7 типографий[5], большинство книг были из Венеции, превратившейся к 1500 г. в самый большой центр книгопечатания Европы с сотней издательских фирм и более 3,5 тыс. изданий[6].

В 1473 г. в Венеции даже случился «кризис перепроизводства», о чём свидетельствует петиция А. Паннарца и К. Свейнхейма папе Сиксту IV. Результатом этого кризиса стала переориентация издателей от римской классики, рассчитанной на узкий круг ренессансных интеллектуалов, к библейским текстам, пользующимся устойчивым спросом[7].

1 августа 1471 г. выходит первая Библия на итальянском языке (Biblia vulgarizata [Bibbia italica]. Venezia: Vindelinus de Spira, 1471) в переводе уроженца Венеции монаха камальдульского ордена Николо Малерми.

Обосновывая свои переводческие усилия в Epistola к Библии, Н. Малерми пишет о необходимости сделать Divina Scriptura доступными не только для учёных (dicti), но и для «простых людей» (uomini, non–docti) для познания ими scientia del bene vivere[8] (ср.: чтобы «не только докторове а [О.Ш.: и] люди вченые в них разумеють, но всякий человек простый и посполитый…можеть поразумети, что ест потребно к душному спасению его»[9].

Деятельность Малерми[10] отражала общую тенденцию «обмирщения» языка Св. Писания в Европе, однако в Италии она проходила сложнее[11], т.к. il volgare, тогдашний итальянский[12], стоял к латыни ближе, чем другие европейские языки. «Мы переводим её [Библию] с литературного и латинского языка на простонародный и родной», писал Малерми[13]. Ситуация латынь/итальянский (староитальянский) находит параллель в славянском мире – церковнославянский/руский (старобелорусский, рутенский). Итальянские исследователи определяют язык перевода Малерми как volgare cancelleresco veneziano[14]: toscano argenteo с венецианским диалектом и долей латыни[15].

Франциск Скорина ставил те же задачи, что Малерми: Библия не на принципиально понятном, но далёком от простых людей языке, но на простом, in nostro vulgare, «наболей с тое причины, иже мя милостивый бог с того языка на свет пустил»[16].

Успех Bibbia italica (с 1471 по 1487 гг. издавалась 8 раз[17]) предопределил то, что 15 октября 1490 г. венецианский издатель Дж. Рагаццо по заказу Л. Джюнта, решается на издание перевода Малерми, украсив его на этот раз гравюрами, несмотря на то, что печатники Венеции упорно сопротивлялись пришедшей с 1460-х гг. с севера «моды» на ксилографии, выпуская книги без украшений или оставляя пустые места для миниатюр для богатых ренессансных «ценителей»[18].

Долгое время считалось, что ксилографии Biblia vulgare istoriata (Venetia: Giovanni Ragazzo, 1490) попросту копировали т.н. Кёльнскую Библию (Kölner Bibel [Biblia]. Cologne: Bartholomæus von Unckel / Heinrich Quentell, 1478). C её 113 гравюрами, Кёльнская Библия была невероято популярна и служила источником вдохновения и копирования. Через пять лет, 17 февраля 1483 г. А. Кобергер, участвовавший в финансировании Кёльнской Библии, использовал её гравюры для издания Нюрнбергской Библии (Biblia Germanica [Koberger Bibel]. 2 vols., Nürnberg: A. Koberger, 1483).

Задумав печатать Итальянскую Библию с гравюрами, Л. Джюнта естественно ориентировался на уже ставшую «классикой» Кёльнскую Библию: ксиллографии Biblia vulgare istoriata по набору эпизодов и персонажей ей близки. Тем не менее, как показали современные исследования, их стиль и композиция существенно отличаются от итальянских; они были переосмыслены неким венецианским мастером, трансформировавшим «северную готику в итальянский Ренессанс»[19].

Сегодня доказано, что из 386 ксиллографий Biblia vulgare istoriata три четверти, примерно 300 гравюр не имеют никакого соответствия в немецких Библиях. Их стиль основан на творческой переработке ренессансных тенденций итальянской скульптуры и живописи. Л. Армстронг доказала оригинальные итальянские источники иллюстраций Biblia vulgare istoriata и установила авторство большинства из них[20]. Это был прошедший путь от иллюминатора-миниатюриста до художника-гравёра автор, условно называемый по его миниатюрам к «Естественной истории» Плиния (1481 г. по заказу Дж. Пико делла Мирандола) Пико Мастер, Maestro di Pico[21].

Пико Мастер, Путти Мастер, Мастер Овидия, Дж. де Кремона, Б. Бордоне, Дж. Вендрамино заложили основы оформительского стиля, который отличают североитальянские, венецианские издания[22]. Этот стиль, характерный присутствием архитектурных деталей (колонны, урны, арки, антаблементы) и других элементов античной традиции (гирлянды, путти, букрании), появился в гравюрах северной Италии как следствие «моды» на украшения римских саркофагов, скульптур Донателло и живопись А. Мантенья, и отвечал вкусам клиентов, которые «благоговели» перед античностью.

Как указывает Л. Армстронг, архитектуральные фронтисписы и античные путти, гирлянды, кентавры, сирены – «наиболее узнаваемый вклад падуанских и венецианских миниатюристов в украшение книг эпохи Ренессанса»[23].

Хотя новый, венецианский, стиль довольно быстро распространяется по всей Европе, Франциск Скорина не мог узнать его в Праге к 1517 г., поскольку его там ещё не существовало: в северную и центральную Европу он приходит позже. Очевидно, Скорина увидел его уже в Падуе или в Венеции, и автором гравюр Бивлии мог быть кто-то оттуда. Мастера высокого класса имели свои мастерские (например, у Пико Мастера, были помощники, называвшиеся maestri, garzoni, forestieri, регистрировавшиеся не в гильдии художников, но зеркальщиков (specchieri)[24].

Здесь, в Венеции, в 1506 г. в типографии П. Лихтенштейна издаётся третий печатный перевод Библии на чешский (Biblij Czěská, w Benatkach tištěná. Venice: P. Lichtenstein, 1506). Естественно, что выдержавшая к этому времени около 15 изданий (если считать и «контрафактные») Biblia vulgare istoriata оказала влияние на художественное оформление этой Библии. «Шесть дней творения» Чешской Библии 1506 г. имеет источником именно Biblia vulgare istoriata, а не Кёльнскую 1471 или Нюрнбергскую 1483 Библии. В немецких библиях сцены творения разъединены по отдельным гравюрам, в Чешской они собраны в общий фронтиспис, обрамлённый архитектурной рамкой, как у Пико Мастера.

Гравюры «Шесть дней творения» Бивлии Скорины и Чешской Библии 1506 г. восходят к одному и тому же прототипу – Biblia vulgare istoriata. Однако, если стиль Чешской Библии, несмотря на некоторые вариации, возвращает нас к немецким моделям, то в Бивлии Руской очевидно прослеживаются черты венецианских изданий. Глубокие женские декольте, распущенные волосы, а иногда прямо-таки боттичеллиевские модели, обнажённые тела, тритоны, путти проникают в Бивлию Руску не из немецких изданий, куда они придут позже, а из венецианской художественной манеры.

Гирлянды, резные балконы, балюстрады, колонны, которые также являются неотъемлемой частью венецианского стиля, присутствуют повсюду в скориновской Бивлии. Мы видим их на гравюрах «Царица Савва беседует съ царем Саломоном» (Еклесиастесъ), «Самуилъ Пророкъ Господень Помаза Давида На царство» («Книга первыи царьствъ»), «Сеи естъ Ааронъ» (Книги Леувитъ и Исходъ) и даже на портрете самого Скорины.

О скориновском портрете следует сказать отдельно. Многие исследователи замечали его сходство с гравюрой А. Дюрера «Св. Иероним в кабинете» (1514). Сходство это, однако, весьма условное: их объединяет лишь факт работы с книгой, сами книги, подушки и наличие песочных часов. В остальном же – поза, армиллярная сфера, хорошо известные символы св. Иеронима («кардинальская» шляпа, лев, чётки, крест) – абсолютно различны.

Идею о возможном «прототипе» скориновского портрета мы находим в той же Венеции, где со втор. пол. 1470-х гг. печатаются «летучие листы», продававшиеся повсюду. Один из таких «летучих листов» был напечатан в 1488 г. Он представлял из себя «вечный (perpetuum) календарь», размером 45 Х 32 см для определения подвижных дат Пасхи, высчитывавшихся в пока ещё не разделённом календарной реформой папы Григория XIII христианском мире в зависимости от положения Луны и «золотого числа» по счёту 19[25].

Слева в нижней части Календаря изображён Соломон, что значится в сопроводительном тексте: «Это таблица Соломона, по которой вы понимаете как интерпретировать в какой месяц и час будет Луна: знайте, что 1489 означается буквой A, и что 1490 – B, 1491 – C… И когда мы знаем Луну получающую букву, которая соответствует году … понимаем все божьи праздники».

Как не представить, что Франциск Скорина, который высчитывал для Пасхалии «праздники суть двоякие, …которые рушаются водле бегу полноты марта месеца небесного (О. Ш.: Луны)[26], не приобрёл его, будучи в Падуе.

Рис. 1. Слева: Calendarium. Venetia: Nicolaus dictus Castilia, 1488. Справа: Соломон, фрагмент. Horologio della sapientia et meditationi sopra la passione delnostro signore Iesu Christo vulgare. Venetia: S. da Lovere, 1511.

Видимо, именно это изображение Соломона, многократно повторявшееся в других венецианских изданиях[27], «вдохновило» Скорину: поза, гирлянда, кресло с колоннами на подиуме (производное от распространённого в Италии lettuccio), пюпитр, накрытый «рушником», армиллярная сфера, песочные часы, книги, даже солнце / луна – складываются в модель будущего скориновского портрета.

Итальянский период жизни Скорины открыл те траектории, которые определили его дальнейший жизненный путь. Идея малербианского печатного перевода с близкой латыни на простонародный итальянский, как в случае с церковнославянским и «руским», для «люду посполитого», сыграла главную роль. Ренессансные образы Итальянской Библии, архитектура Падуи и Венеции нашли отражение в художественном оформлении Бивлии Руской, а факт печатания в Венеции Чешской Библии 1506 г., направил Скорину в Прагу.

[1] Флоровский А. В. Češskaja biblija v istorii russkoj kul’tury i pis’mennosti // Specimina Philologiae Slavicae. B. 77. Еd. O. Horbatsch, G. Freidhot, P. Kosta. Munchen: Verlag Otto Sagner, 1988. С. 153-258.

[2] Лемешкин И. Библия Пражская (1488) и Бивлия Руска Франциска Скорины. Место печатания  // Францыск Скарына: асоба, дзейнасць, спадчына .Уклад. А. Груша; рэдкал.: Л. А. Аўгуль і інш. Мінск: Беларуская навука, 2017. С. 154-194.

[3] Shutova O. Again About Skaryna in Padua: New Possibilities of Reading the Old Documents. In Three Parts. Part 3: Attendees // Belarusian Review. Summer 2015, vol. 27, No. 2. P. 21-28.

[4] Rudolf Hirsch, Printing, Selling and Reading, 1450-1550. 2^nd ed. Wiesbaden: Harrassowitz, 1974. P. 87.

[5] Callegari M. Da Dal torchio del tipografo al banco del libraio. Stampatori, editori e librai a Padova dal XV al XVIII secolo. Padova: Il Prato, 2002

[6] L.V. Gerulaitis, Printing and Publishing in Fifteenth Century Venice. Chicago, 1976; Lilian Armstrong. Studies of Renaissance Miniaturists in Venice. London: The Pindar Press, 2003. Vol 1. P. 413.

[7] Martin Lawry, « Nel Beretin convento » : the Franciscans and the Venetian press, 1474-1478, p. 35

[8] Epistola de don Nicolo di Malherbi veneto al Reverendissimo professore de la sacra Theologia maestro Laurentio del ordine de sancto Francesco. Biblia vulgatizata, Capitolo II. Цит. по изданию: Somasco Paitoni J. C. R. Biblioteca degli autori antichi greci, e latini volgarizzati. T. 5. Venezia, 1767. Р. 7.

[9] Предъсловие доктора Франъциска Скорины в Полоцька во всю Бивлию рускаго языка, с. 46. Тут и везде цитаты предисловий Франциска Скорины сверены с оригиналом и приводятся по изданию: Скарына Ф. Творы: Прадмовы, сказанні, пасляслоўі, акафісты, пасхалія. Рэд. А. Ф. Коршунаў, В. А. Чамярыцкі. Мінск: Навука і тэхніка, 1990.

[10] После 1477 г. Epistola Малерми исчезает из изданий Bibbia italica. Её замещает предисловие редактора, участвовавшего в переводе, Джероламо Скварзафико, где он, обосновывая актуальность перевода на il volgare, говорит о заслугах il venerabil duon Nicolo di Malerbi и называет себя продолжателем дела св. Иеронима и Бартоломео Понтия, в то время известного переводчика классических текстов.

[11] Sabrina Corbellini. Reading, Writing, and Collecting: Cultural Dynamics and Italian Vernacular Bible Translations. // Church History and Religious Culture. Vol. 93, No. 2 (2013). Р. 199

[12] Термин «итальянский» мы употребляем в эту эпоху условно. Тем не менее, с конца XV в. северноитальянский диалект, благодаря его регуляризации Данте, Петраркой, Боккачио, т.н. fiorentino argenteo (в оппозиции к «золотому» периоду XIV в.), закрепляется как доминирующий на территории Италии

[13] Epistola de don Nicolo di Malherbi. Р. 7

[14] Castellani A. Italiano e fiorentino argenteo. // Saggi di linguistica e filologia italiana e romanza. Roma: Salerno Ed., 1980. T. I, pp. 17-35.

[15] E. Barbieri La fortuna della Biblia vulgarizata di Nicolo Malerbi // Aevum. Anno 63, Fasc. 3 (settembre-dicembre 1989). Р. 421; Pierno F. In nostro vulgare dice. Le glosse lessicali della Bibbia di Nicolò Malerbi (Venezia, 1471): tra lingua del quotidiano, tradizione lessicografica e Parola di Dio // Studium 2 (2015). Р. 180.

[16] Скарына Ф. Творы, с. 18.

[17] Armstrong L. Il Maestro di Pico: Un miniatore veneziano del tardo Quatrrocento // Saggi e Memorie di storia dell’arte. 1990. Vol. 17. P. 21

[18] Armstrong L. Studies of Renaissance Miniaturists in Venice. Vol. 1. London: The Pindar Press, 2003. Р. 269.

[19] Armstrong L. Il Maestro di Pico. P. 29; Edoardo Barbieri. Le edizioni illustrate della Bibbia volgare, 1490-1517: appunti sulle immagini di traduttori // La Bibliofilía. Vol. 92, No. 1 (gennaio-aprile 1990). Р. 2.

[20] Незадолго до издания Biblia vulgare istoriata 1490 г., а именно 8 августа 1489 г. из-под пресса Б. Локателли по заказу О. Ското, выходит Biblia latina cum postillis Nicola de Lyra, с 37 гравюрами. В 1952 г. Л. Донати указывал на их схожесть с ватиканским изданием Постиллы. Авторство этих гравюр установила Л. Армстронг, аттрибутировав их Пико Мастеру.

[21] Lilian Armstrong, Studies оf Renaissance Miniaturists in Venice. Р. 233.

[22] Ibid. Р. x.

[23] Ibid. Р. 249.

[24] Ibid. Р. 260.

[25] Calendarium. Venetia: Nicolo de Balager (Nicolaus dictus Castilia), 1488.

[26] Скарына Ф. Творы, с. 94

[27] Tractatus as convincendum Iudaeos de errore suo. (Venetia: S. de Luere, 1510); E. di Suso. Horologio della sapientia et meditationi sopra la passione del nostro signore Iesu Christo vulgare (Venetia: S. de Luere, 1511); Granolachs. Summario de la luna (Venetia: Ioanne Tacuino, 1515).

The post Ольга Шутова. Бивлия Франциска Скорины и Италия: источники, влияния, вдохновения appeared first on Skaryna.

Статья знакомит тезисно с положениями, которые в подробном виде изложены в работе «Здесь сидела (1517), да улетела (1518): Musca depicta на портретах Ф. Скóрина[1]» (в печати: Древняя Русь, 2020).

Портрет книгоиздателя Великого Княжества Литовского, до наших дней дошедший лишь в единичных экземплярах «Бивлии руской», в настоящее время представлен в двух видах: в варианте «с мухой» в «Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова» (5.XI.1517, f. 82r) и в варианте «без мухи» в «Четырех книгах Царств» (10.VIII.1518, f. 242r). Помимо мухи данные варианты друг от друга отличаются наличием / отсутствием буквенно-числовой комбинации mz (= 47), которая в 1517 г. обозначила возраст портретируемого лица[2].

В настоящее время известно о трех экземплярах «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова» с изображением мухи:

1.1. Библиотека Российской академии наук. Шифр: НИОРК, 994 СП;

1.2. Российская национальная библиотека. Сигн.: 1.5.4 а/3;

1.3. Государственный исторический музей. Сигн.: Цар. 9.

Повторная печать с той же самой ксилографической доски, с которой заблаговременно срезали муху и буквенное числительное mz, была осуществлена спустя девять месяцев в «Четырех книгах Царств»:

2.1. The British Library. Shelfmark: C36F4;

2.2. Oberlausitzische Bibliothek der Wissenschaften. Sign.: A II 4° 26;

3.3. Российская государственная библиотека. № 5165.

Отсутствие «пчелы» на портрете 1518 г. пытался объяснить Е.Л. Немировский: «Дело заключается в том, что доска была старой, уже выдержавшей тираж книги Иисуса Сирахова. В процессе печатания тиража книг Царств она могла получить дальнейшие повреждения. На ленинградском оттиске ясно видна трещина, идущая вниз от левого крыла пчелы. При косметическом ремонте гравированной доски могли срезать отдельные ее части. Аналогичное произошло с доской, с которой в книгах Исход и Левит печаталась гравюра с изображением первосвященника Аарона, гравюра эта претерпела существенные изменения»[3]. Те же аргументы позднее слепо повторил В.Ф. Шматаў[4]. На поверку они не выдерживают критики.

Во-первых, в дошедших экземплярах БАН и РНБ мы никакой трещины, «идущей от левого крыла пчелы», не наблюдаем. Никаких ее признаков, тем более «ясных», нет и на других местах оттисков. Исследователей ввела в глубокое заблуждение репродукция портрета, напечатанная Д.А. Ровинским в «Материалах для русской иконографии»[5], где у левого крыла действительно видна черточка, напоминающая недостающую (шестую) ножку насекомого. Репродукция была скопирована с экземпляра из Санкт-Петербургской Духовной академии, который заслуживает особого рассмотрения.

В конце XIX в. лист с портретом был изъят из конволюта Санкт-Петербургской Духовной академии и помещен в подборку пражских скориниан (вольно вложен между л. 1 и 2 книги «Бытие»), скомплектированную в Императорской Публичной библиотеке (ныне: РНБ, сигн. 1.5.4 а/1)[6]. Исходный конволют, состоявший из «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова», «Книги Иова», «Притч Соломоновых», «Песни песней Соломона», «Книги Премудрости Соломона», «Книги Иудифи», «Книги Есфири», «Плача Иеремии» и «Книги пророка Даниила», описал А. Родосский, который отметил, что «девять книг Скориновской Библии переплетены в один крепкий переплет с досками обтянутыми прочною старинною кожею»[7]. «Между книгою Иис. Сираха и книгою Иова» автор каталога указал на гравюру с изображением доктора Скóрина, которую посчитал нужным сопроводить пометкой «вне счета». «В счет листов» портрет не включил и И. Каратаев[8]. Возможно предположить, что И. Каратаев и А. Родосский работали с экземпляром, в котором гравюрный портрет в состав книжного блока был введен дополнительно (и / или выпал из переплета). Впечатление «чужеродности»  могло усиливать иное качество бумаги, о котором упоминает Е.Л. Немировский[9]. Наличие гравюры, напечатанной на другой бумаге, нас не должно сильно удивлять. Нужно учитывать, что гравюрные портреты нередко вырезали и, поместив в рамку, вешали на стену, дарили и т.д. Некоторое количество портретов могли отпечатать в лично-репрезентативных целях, т.е. безотносительно к «Бивлии руской», и на бумаге лучшего качества. Одним из них могли доукомплектовать экземпляр «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова».

Портрет издателя, изъятый из конволюта Санкт-Петербургской Духовной академии и до 70-х гг. прошлого века находившийся в Государственной публичной библиотеке, до наших дней не дошел, однако, к счастью, мы располагаем неплохой его копией[10]. В 1888 г. данным снимком в качестве фронтисписа к своей монографии воспользовался П.В. Владимиров[11].

Д.А. Ровинский к делу копирования относился скрупулезно, поэтому нет ни малейшего повода думать, что в снимок 1884 г. вкралась какая-то неточность. По толщине и по своему оттенку линия соответствует другим штрихам, обозначающим ножки насекомого, поэтому позволительно думать, что в конволюте Санкт-Петербургской Духовной академии присутствовал один из первых оттисков с данной ксилографической доски, где муха еще стояла на всех своих шести ногах. Вполне вероятно, что это был пробный оттиск гравюры. «Вывихнутую», т.е. внизу несколько ассиметрично изображенную, и слишком длинную конечность в дальнейшем срезали. Используя таким образом отредактированную ксилографию (с пятиногой мухой), напечатали основной тираж «Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова». В «Книгах Царств», соответственно, срезали уже всю муху целиком. Таким образом, правомерно реконструировать третий и первый по времени печати вариант ксилографии, который далее будем обозначать как *1517a. Оговоренные разночтения представим в сводной таблице (рис. 1):

Вариант 1517a. Шестиногая муха. По изданию: По изданию: Ровинский Д.А. Материалы для русской иконографии. Вып. 3. СПб, 1884. С. 3, 90.	Вариант 1517b: пятиногая муха. Библиотека Академии Наук, НИОРК, 994 СП	Вариант 1518: без мухи. Oberlausitzische Bibliothek der Wissenschaften. Sign.: A II 4° 26

Срезанную мушиную ножку Е.Л. Немировский по какой-то непостижимой причине принял за трещину, хотя такого в принципе не могло быть. Трещина, будь она действительно на этом месте, никогда бы не оставила такой отпечаток. Наоборот, разлом ксилографической доски у обрезной гравюры мы определяем не по оттиску, а по пунктирно идущим пробелам, т.е. по тем местам печатного штриха, куда из-за трещины перестала попадать краска. Таковых признаков на портретах нет! Кроме того, почему-то не показалось удивительным, что так называемая «трещина» по своему местоположению и кривизне поразительно соответствует «недостающей» ноге насекомого, которую из-за симметрии изображения (на голове мухи усики, по сторонам корпуса – три пары ног) можно было бы ожидать именно в этом месте.

Во-вторых, треснувшую доску мало бы кому пришло в голову «косметически ремонтировать» способом, о котором рассуждает московский ученый-книговед. Зачем лишний раз утомлять материал? Срезая на месте трещины «поврежденные» элементы, ксилографическую доску можно было испортить безвозвратно.

В-третьих, ни о какой аналогии с особенностями изображения первосвященника Аарона не может быть и речи. Причина видоизменения гравюры, печатаемой в книгах «Исход» и «Левит», совершенно иная. Убирая излишнюю фоновую штриховку, гравер лишь облегчал и просветлял изображение, то есть, руководствуясь чисто художественными соображениями, делал его более контрастным и легким для восприятия. Никаких трещин, как и в случае с мухой, здесь не было и в помине.

Невзрачное, на первый взгляд, насекомое, изображенное в/на правом нижнем углу композиции, заслуживает специального и самого пристального нашего внимания, так как в действительности перед нами сидит очень благородное, с точки зрения художественной эстетики XV–XVI вв., существо из семейства muscae depictae. Несмотря на свой более чем скромный размер, муха стала предметом огромного количества исследований, посвященных живописи эпохи Возрождения[12].

«Траекторию» ее полета, т.е. предназначение «нарисованной мухи» и общий механизм функционирования, лаконично передает анекдотическая ситуация, в которую в свое время попал Даниэль Арасс[13]. Оказавшись в Нью-Йорке, прославленный французский историк и теоретик искусства бродил по анфиладам Метрополитен-музея. Войдя в зал «Рождение итальянской живописи: 1300–1450», ученый оторопел от неожиданного зрелища: на картине Карло Кривелли он увидел большую жирную муху[14]. Данное обстоятельство показалось скандальным, так как ничего подобного в американском музее ученый увидеть не ожидал. Первоначальное возмущение, сопряженное с естественным порывом руки и возгласом Va-t’en!, вскоре сменило облегчающее осознание того, что муха, сидящая на доске, нарисована.

«Я чувствовал себя немного глупо, – признавался позднее исследователь. – Я должен был помнить, что Кривелли любил рисовать мух на своих картинах»[15]. Дабы иные ценители эпохи Возрождения не попадали в подобное щекотливое положение, Д. Арасс в монографии «Деталь в живописи» (оригинальное название книги: Le détail: Pour une histoire rapprochée de la peinture[16]) навязчивому насекомому посвятил отдельную главу[17]. Решая далеко не мелкий, как оказалось, «мушиный вопрос», исследователь сравнил и предметно проанализировал три картины К. Кривели, написанные им, дословно, «под мухой»: выше упомянутую «Мадонну с Младенцем» (ок. 1480), «Мадонну с Младенцем и гвоздикой» (ок. 1480)[18] и «Св. Екатерину Александрийскую» (ок. 1491–1494)[19].

На примере перечисленных картин, на которых художник экспериментировал с мухой, искусствовед проиллюстрировал «двойную систему изображения», где две взаимосвязанные, но и самостоятельные плоскости имеют тенденцию перекрещиваться. Благодаря сосуществованию, взаимопроникновению и слиянию двойной системы изображения, появляется иллюзия в иллюзии или даже иллюзия на иллюзию: «Crivelli’s picture (and this is typical of Renaissance paintings in general) moves in two related but different directions. It asks to be read as lifelike, even as an illusion within an illusion and as an illusion on an illusion»[20]. Данное качество особенно отчетливо прослеживается на примере Мадонны из Метрополитен-музея. Муха слишком велика, чтобы быть интегральной составной частью композиции, однако при этом на нее, как ни странно, трогательно реагирует младенец: «Иисус смотрит на муху неприязненно и несколько испуганно, защищая щегла, которого держит в руках»[21]. Тонкая игра, отражающая высокий профессионализм художника, заставляет зрителя подойти к картине поближе, присмотреться и, подумав, решить, изображена ли муха в композиции картины или же на поверхности доски.

Полностью идентичный механизм прослеживался на картине А. Дюрера 1506 г. «Праздник венков из роз» (чеш. Růžencová slavnost, нем. Rosenkranzfest)[22]. Тот же самый механизм, возможно под непосредственным влиянием нюренбергского художника, был задействован и на страницах «Бивлии руской». Благодаря данной чрезвычайно любопытной особенности, пражское серийное издание становится в ряд уникальных памятников не только кириллического книгопечатания, но и искусства эпохи Возрождения, так как musca depicta посредством палеотипа проникает в печатную продукцию, resp. искусство, Чехии и Великого Княжества Литовского. Смотря на гравюрный портрет, читатель / зритель должен (был) решить: «сидит» ли муха в пражском кабинете издателя 1517 г. или же она в процессе чтения Библии «села» на лист 82 recto, т.е. на его жирный, пальцами залапанный угол. По сравнению с единичным творением художника-живописца ксилографическая техника изготовления оттиска предоставляла одно весомое преимущество: толстая муха на печатный лист не только садилась (1517), но и элегантно улетала (1518). Возможно, что впервые в простейшей форме здесь был реализован принцип (зоо)кинеографа, создающего оптическую иллюзию движения на бумаге.

Деликатную ситуацию, в которую Д. Арасс когда-то попал в зале Метрополитен-музея, в случае с Ф. Скóрином можно потенциально представить лишь в трех библиотеках мира: в Библиотеке Российской академии наук, Российской национальной библиотеке и Государственном историческом музее[23]. В перечисленных книгохранилищах, а именно в отделах и читальных залах редкой книги, мясные мухи – по замыслу художника XVI в. – до сих пор «садятся» на страницы палеотипов и «улетают». Престижная «антисанитария» здесь, так же как в прославленном Метрополитен-музее, носит эксклюзивный искусствоведческих характер: насекомые, являющиеся предметом вожделенной зависти иных библиотек и музеев, здесь «летают» вполне легально и безнаказанно.

***

[1] На портрете издателя 1517 г. приведена форма skwrin. Данная форма антропонима, являющаяся производящей основой для вторичного skorina, фигурирует и в чешском королевском делопроизводстве, в указе Фердинанда I от 29.I.1552 – skorýn (Národní archiv. Ф. № 182: Registra, Praha, Т. 51). Восстанавливать окончание -a, как это традиционно делается, нет ни малейшего художественно-ремесленного и палеографического основания, но, прежде всего, нет такой нужды, ибо словоформа skwrin (adj. skor-in7 «шкурин, изготовленный из кожи, кожаный; связанный с кожей, мехом, шкурой; связанный с изготовлением кожи», производное от др.-рус. skora «шкура, кожа, мех»), будучи словообразующей основой, является прогнозируемой и ожидаемой. Антропоним потенциально возможно изменять по падежам как принадлежащий к I типу склонения: Скóрин, Скóрина, Скóрину, Скóрина, Скóрином, Скóрине. Данную альтернативную форму, соблюдая верность оригиналу, используем и в этой статье. Подробнее об антропониме: Лемешкин И. Симеон Рус и Франциск Скоринa // Lietuvos mokslų akademijos Vrublevskių biblioteka, [t.] 2013–2014. Vilnius, 2018. P. 10–33; Лемешкин И. 1470 …

[2] Лемешкин И. 1470 – год рождения Ф. Скóрина // Францыск Скарына: новыя даследаванні. Мінск, 2019. P. 23–85.

[3] Немировский Е.Л. Франциск Скорина: Жизнь и деятельность белорусского просветителя. Минск, 1990. С. 383–384.

[4] Шматаў В. Мастацтва беларускiх старадрукаў (XVI – XVIII стст.). Мiнск, 2000. С. 28.

[5] Ровинский Д.А. Материалы для русской иконографии. Вып. 3. СПб, 1884. С. 90.

[6] Лукьяненко В.И. Издания кириллической печати XV–XVI вв. (1491–1600 гг.): кат. кн. из собр. ГПБ / РНБ. СПб., 1993. С. 46.

[7] Родосский А.С. Описание старопечатных и церковно-славянских книг, хранящихся в библиотеке С.-Петербургской Духовной академии. Вып. 1. 1491–1700 гг. СПб., 1891. С. 19.

[8] Каратаев И.П. Описание славяно-русских книг, напечатанных кирилловскими буквами. Т. 1: С 1491 по 1652 г. СПб., 1883. С. 36.

[9] Немировский Е.Л. Франциск Скорина … С. 383.

[10] Ровинский Д.А. Материалы … С. 3, 90.

[11] Владимиров П.В. Доктор Франциск Скорина. Его переводы, печатные издания и язык. СПб., 1888.

[12] Арасс Д. Деталь в живописи. СПб., 2010 ; Chastel; Arasse; Арасс; Pigler; Ronen; Kemp; Eorsi ; Arasse D. Le détail: Pour une histoire rapprochée de la peinture. Paris, 1996 ; Arasse D. On n’y voit rien: Descriptions. Paris, 2000 ; Arasse D. Take a closer look. Princeton; Oxford, 2013 ; Chastel A. Musca depicta. Milano, 1984 ; Eorsi A. Puer, abige muscas! Remarks on Renaissance Flyology // Acta Historiae Artium Academiae Scientiarum Hungaricae 42, 2001. P. 7–22 ; Kemp C. Fliege // Reallexikon zur deutschen Kunstgeschichte. Lieferung 106. Munich, 1997. Cols. 1196–1221 ; Pigler A. La mouche peinte: un talisman // Bulletin du Musee Hongrois des Beaux-Arts 24. 1964. P. 47–64 ; Ronen A. La mosca di Giotto e la testa di Fauno di Michelangelo: Due illustrazioni del pensiero storico del Vasari // Atti e Memorie della Accademia Petrarca di Lettere, Arti e Scienze N. S. 51. 1989 [1991]. P. 105–122.

[13] Arasse D. On n’y voit … Р. 47–48.

[14] Metropolitan Museum of Art (New York). Accession Number: 49.7.5. Карло Кривелли, «Мадонна с младенцем», ок. 1480. Темпера, дерево (37.8 x 25.4 cm). См.: https://www.metmuseum.org/toah/works-of-art/49.7.5/

[15] Arasse D. Take a closer look … Р. 29.

[16] Arasse D. Le détail …

[17] Арасс Д. Деталь … С. 114–121.

[18] Victoria and Albert Museum (London). Museum number: 492-1882. Карло Кривелли, «Мадонна с младенцем на парапете и гвоздикой», ок. 1480. Темпера, доска (48.5х33.6 cm). См.: http://collections.vam.ac.uk/item/O14935/virgin-and-child-oil-painting-crivelli-carlo/

[19] The National Gallery (London). Inventory numer: NG907.1. Карло Кривелли, «Св. Екатерина Александрийская», ок. 1491–1494. Темпера, доска (38×19 cm). См.: https://www.nationalgallery.org.uk/paintings/carlo-crivelli-saint-catherine-of-alexandria-1

[20] Land, N. Giotto’s Fly, Cimabue’s Gesture, and a Madonna and Child by Carlo Crivelli // Source: Notes in the History of Art. 1996. 15(4). P. 11–15.

[21] Арасс Д. Деталь … С. 117.

[22] Konečný L. Chytání zmizelé mouchy // Albrecht Dürer. Růžencová slavnost. 1506–2006. Praha, 2006. S. 41–52.

[23] Механизм идентификации musca depicta как в книге, так и в живописи предполагает, что зритель с ней знакомится de visu. Положительное значение могут иметь факсимиле, которыми в случае скориниан мы, к сожалению, не располагаем. Так называемые «факсимильные издания», т.е. многочисленные публикации, где не соблюдаются пропорции и другие качества оригинала, вводят в заблуждение и, как правило, не могут послужить указанной цели.

The post Илья Лемешкин. (Не)жданная гостья на портретах Ф. Скóрина appeared first on Skaryna.